Он дал ясно понять, что они единственные пассажиры самолета. Это подействовало на нее обескураживающе. Правда, она надеялась на помощь стюардесс, но они все трое ушли в служебное помещение. Так что этот небольшой салон стал гораздо интимнее, чем ей хотелось. Но когда они вошли в другое помещение, ей стало совсем не по себе. Она надеялась, что это и будет служебное помещение, а оказалось — спальня. Здесь даже была — разве можно поверить в это? — кровать. И разумеется — для определенных действий.
— Вот это помещение,-- сказал у нее за плечом сэр Тим,— вам следует осмотреть. Вперед. Нан. пусть эмоции ведут тебя.
— Нет, нет,— вскрикнула она, пытаясь освободиться от его похотливой руки.— Сэр Тим,— сказала она серьезным тоном,— должна сообщить вам, что я помолвлена. И мне неприлично находиться в подобной ситуации.
— О, как старомодно!
— Сэр Тим,— она уже почти кричала. Она была зла не только на него, но и на себя. Если бы она подумала хоть немного, то поняла бы, к чему все это приведет, и избежала бы этого. А теперь она в ловушке: перед ней постель, а позади этот грязный тип. Его губы уже прижались к ее уху и что-то шепчут. Снова ее голова взорвалась болью. В отчаянии она ухватилась за соломинку.
— Мм... мы говорили о Годфри Миннингере?
— Что?
— Годфри Миннингер. Отец моей хорошей подруги, капитана Мэгги Миннингер. Мы говорили о нем в отеле.
Он некоторое время молчал, не выпуская ее, но и не пытаясь прижать к себе.
— Вы хорошо знаете Года Миннингера?
— Только его дочь. Я когда-то спасла ее от тюрьмы.
Его объятия разжались. Через момент он легко шлепнул ее и отпустил.
— Идемте выпьем,— сказал он и позвонил, вызывая стюардессу. Улыбка сатира сменилась улыбкой дипломата.
Разговор снова стал нейтральным. Они вернулись на места, и Нан даже заказала стюардессе стакан крепкого чая вместо виски, на котором настаивал сэр Тим. Он, казалось, чрезвычайно заинтересовался маленьким эпизодом в Софии и потребовал, чтобы она подробно рассказала об этом. Снимали ли у них отпечатки пальцев? Занесли ли данные о них в книги? Вызывали ли Анну в милицию впоследствии, допрашивали ли ее?
Его интересовали самые тривиальные вещи, но Анна была рада рассказывать ему обо всем, пока длился полет через Атлантику, лишь бы он держал при себе свои противные руки. Выкачав у нее все. он откинулся на спинку кресла, смакуя виски и глядя в задумчивости на темно-голубое небо.
— Очень интересно,— наконец сказал он.— Бедняжка. Я знал ее еще с детства.
Нан не могла себе представить Мэгги Миннингер девочкой, но промолчала. Сэр Тим продолжал: — И тот старый Год. Вы давно знакомы с ним?
— Лично я не знакома,— осторожно сказала Нан, стараясь не солгать.— Но он — крупная величина в делах культуры. А меня эти вопросы очень интересуют.
— Культура,— протянул задумчиво сэр Тим. Казалось, он хотел искренне улыбнуться, но не позволил себе этого.— Вы очень милая,— сказал он и посмотрел на часы.— О, почти прилетели,— с сожалением сказал он.— Но я надеюсь, вы позволите мне проводить вас в отель.
Утренняя сессия ООН оказалась очень утомительной. У Нан не было времени даже для ленча. Она была занята редактированием переводов компьютера. Полуденная сессия стала настоящей кошачьей дракой. Дебаты о праве ловли криля в Атлантике. Это пища, поэтому споры разгорелись жаркие. Переводить приходилось очень тщательно, и Нан не могла расслабиться ни на секунду. В каждом языке свои названия для рыболовных судов, морских продуктов, моряков. Она переводила с трех языков: русского, болгарского и английского. Когда говорили на других языках, она молчала, но напряженно слушала. Головная боль терзала ее.
Такова была цена того, что оба полушария ее мозга были искусственно расщеплены, чтобы она могла легко изучать языки. Когда ей предложили эту операцию, то не сказали, с какими мучениями это сопряжено. Впрочем, откуда им знать. Ведь если сам не испытал такой боли, не понять мучения другого.
И хуже всего, что она очень устала и очень хотела спать. Сэр Тим сопровождал ее в отель и даже попытался сунуть ногу в дверь. Руки его беспрестанно шарили по ее телу, пока они ехали в лимузине. Единственным способом избавиться от него она сочла жалобу на смертельную усталость: если сразу не ляжет спать, то упадет.
Итак, она уснула. И проснулась в полночь, понимая, что больше не уснет. А что делать одиннадцать часов до начала утренней сессии? Конечно, писать Ахмеду. Несколько часов ушло на изучение неправильных глаголов английского языка. Еще час на работу с магнитофоном для шифровки произношения. Но затем она ощутила усталость. Сейчас бы хорошо пройтись по университетскому парку. Но он в Софии, за десять тысяч километров отсюда. В Нью-Йорке не было такого свежего утреннего воздуха. И она пошла в кабину переводчика с ощущением, что уже проработала целый день без отдыха.
