— Значит, на вершине Скехаллиона, не так ли, хитрая горная собака? — сказал мистер Джарви. — А я надеюсь, что вы мне их выплатите здесь, на месте.
— Так! — ответил горец. — Но у меня нет в кармане ни снега, ни червонцев. А когда вы их получите? Гм!.. «Когда король возьмет свое назад!» — как поется в старинной песне.
— Это хуже всего, Робин! — ответил гражданин города Глазго. — Ты бесчестный изменник, и это хуже всего! Неужели вы хотите водворить у нас опять католичество, власть произвола, хотите посадить нам на шею самозванца из грелки и свору монахов и аббатов? Вы соскучились по обрядам, по стихарям и кадилам и прочей погани? Промышляйте уж по-прежнему старым вашим промыслом: грабежом, разбоем, сбором черной дани, — лучше обкрадывать кое-кого, чем губить всю страну.
— Полно любезный, нечего повторять за вигами всякий вздор, — ответил горец, — мы знакомы друг с другом не первый день. Я послежу, чтоб не обчистили вашу контору, когда молодчики в юбках[159] придут навести порядок в глазговских лавках и убрать из них лишние товары. А вам, Никол, пока этого не требует ваш прямой долг, вам незачем видеться со мною чаще, чем я пожелаю сам.
— Ты наглый негодяй, Роб, — сказал почтенный олдермен, — и тебя повесят когда-нибудь на радость всей стране; но я не стану, как дурная птица, гадить в своем гнезде, если меня к тому не побудит крайняя необходимость или голос долга, которого никто не может ослушаться. А это что за чёрт? — продолжал он, обернувшись ко мне. — Грабитель, завербованный в вашу шайку, не так ли? Если судить по внешности, сердце у него дерзкое и лежит к разбою, а шея длинная и скучает по петле.
— Ах, добрый мистер Джарви, — сказал Оуэн, который, как и я, изумленно молчал во время странной встречи и не менее странного разговора между этими двумя необычайными сородичами. — Добрый мистер Джарви, этот молодой человек — мистер Фрэнк Осбальдистон, единственный сын главы нашей фирмы; он должен был войти в дело, когда Рэшли Осбальдистону, его двоюродному брату, посчастливилось занять его место (тут Оуэн невольно простонал). Но так или иначе…
— О, я слышал об этом бездельнике, — перебил его шотландский купец, — это из него ваш принципал, как старый упрямый дурак, пожелал во что бы то ни стало сделать купца, хотел он сам того или нет; а юнец из нелюбви к труду, которым должен жить каждый честный человек, предпочел сделаться бродячим комедиантом? Прекрасно, сэр, как вам нравится дело ваших рук? Как, по-вашему: Гамлет принц датский или призрак Гамлета-короля могут явиться поручителями за мистера Оуэна, сэр?
— Насмешки ваши мною не заслужены, но я уважаю ваши добрые побуждения и слишком благодарен за поддержку, оказанную вами мистеру Оуэну, а потому не обижаюсь. Сюда привела меня только надежда, что я хоть чем-нибудь, — может быть, очень немногим, — помогу мистеру Оуэну уладить дела моего отца. Что же касается моей несклонности к торговле, то в этом я лучший и единственный судья.
— Признаться, — молвил горец, — я питал некоторое уважение к этому юнцу еще и до того, как узнал, каков он есть; теперь же я его уважаю за его презрение к ткачам, прядильщикам и прочему ремесленному люду и к самому роду их занятий.
— Ты взбесился, Роб, — сказал олдермен, — взбесился, как мартовский заяц, хоть я никак не возьму в толк, почему в марте заяц должен беситься больше, чем на Мартынов день?[160] Ткачи!.. Может, сатана стянет с твоих плеч одежду, созданную искусством ткача. Прядильщики!.. Да ты же сам прядешь и сучишь для себя отменную пряжу! А этот молодчик, которого ты загоняешь кратчайшей дорогой на виселицу и в преисподнюю, — скажи, помогут ли ему его вирши и комедии сколько-нибудь больше, чем тебе несусветная божба и лезвие ножа, злосчастный богохульник? Может быть, «Tityre tu patule»[161] — так это, кажется, у них говорится? — откроет ему, куда скрылся Рэшли Осбальдистон? Или Макбет со своими разбойниками и головорезами, да еще с твоими впридачу, раздобудут ему пять тысяч фунтов для уплаты по векселям, которым ровно через десять дней истекает срок? Попробуй-ка, Роб, вынести их всех на аукцион вместе с их палашами, и с андреа-феррара,[162]и с кожаными щитами и брогами,[163] и вертелами и кошёлками.
— Через десять дней? — повторил я и машинально вынул письмо Дианы Вернон и, так как истекло время, в течение которого я должен был сохранить печать неприкосновенной, поспешно ее сломал. Из ненадписанного конверта выпала запечатанная записка — так дрожали мои пальцы, когда я его вскрывал. Легкое дуновение ветра, проникшего сквозь выбитое в окне стекло, откинуло записку к ногам мистера Джарви, который поднял ее, с бесцеремонным любопытством разобрал адрес и, к моему удивлению, вручил ее своему родичу-горцу со словами:
— Ветер принес письмо, кому следовало, хотя было десять тысяч шансов за то, что оно не попадет в надлежащие руки.
Горец, прочитав адрес, без всякого стеснения распечатал записку. Я сделал попытку его остановить.
