— Тоже и тебе нечего кичиться своим благородством, — ответил почтенный олдермен: — попробуй-ка вынести на рынок свою благородную кровь, — посмотрим, много ли ты за нее выручишь. Но если я и впрямь приеду к вам, ты взаправду вернешь мне мои деньги?
— Клянусь, — ответил горец, — священным прахом того, кто спит под серым камнем на Инх-Кейлихе.[168]
— Довольно, Робин, довольно; мы посмотрим, что можно будет сделать. Но не жди: границу Верхней Шотландии я не переступлю, ни в коем случае не переступлю! Ты должен встретить меня где-нибудь около Букливи или в клахане Аберфойл. Помни уговор.
— Не бойтесь, не бойтесь, — сказал Кэмпбел. — Я буду верен, как стальной клинок, никогда не изменявший своему хозяину. Но мне пора уходить, кузен, ибо воздух глазговской тюрьмы не очень полезен для здоровья горца.
— Истинная правда, — подхватил купец. — И выполни я свой долг, ты не так-то скоро переменил бы атмосферу, как выражается наш тюремный священник. Ох-ох-ох! Дожил до того, что вот самолично помогаю преступнику скрыться от правосудия! Это ляжет вечным стыдом и позором на меня, на мой дом, на память моего отца.
— Бросьте, о чем горевать! Села муха на стену — и пусть сидит, — отвечал его родственник. — Грязь, когда подсохнет, легко ототрется. Ваш отец, милый человек, не хуже всякого другого умел смотреть сквозь пальцы на грехи иного своего приятеля.
— Пожалуй, ты прав, Робин, — молвил после минутного раздумья почтенный олдермен, — он был рассудительный человек, покойный декан, он понимал, что у всех у нас есть свои слабости, а друзей своих он любил. Так ты его не забываешь, Робин?
Он спросил это с умилением в голосе, и смешным и трогательным.
— Забыть покойного декана! — отозвался его родственник. — Ну как же я могу его забыть? Он был искусный ткач, и первые мои штаны сработаны были им. Однако давайте поскорей, любезный родич:
— Потише, сэр, — властным голосом проговорил достойный олдермен. — Разве можно так громко петь, когда еще не кончилось воскресенье? Эти стены должны бы услышать от вас совсем другие песни. Нам еще придется отвечать за этот побег. Стэнчелз, откройте дверь.
Тюремщик повиновался, и мы все вместе вышли. Стэнчелз глядел в изумлении на двух незнакомцев, вероятно недоумевая, как они проникли сюда без его ведома; но мистер Джарви коротко сказал: «Это мои друзья, Стэнчелз, мои друзья», — и у того пропала всякая охота вдаваться в расспросы. Мы спустились вниз в караульную и несколько раз окликнули Дугала, но призыв остался без ответа; Кэмпбел заметил, наконец, с насмешливой улыбкой:
— Если Дугал остался тем же молодцом, каким я знал его раньше, вряд ли он ждет, пока ему принесут благодарность за его долю участия в ночной проделке; сейчас он, по всей вероятности, скачет во весь опор к Балламахскому проходу.
— И оставил нас… а главное — меня, меня самого, запертыми на всю ночь в тюрьме! — воскликнул судья в ярости и смятении. — Дайте сюда скорей молоток и стамеску, клещи и зубило; пошлите к старосте Йетлину, кузнецу, и дайте ему знать, что судья Джарви заперт в тюрьме разбойником-горцем, которого он повесит так высоко, как не висел и Аман…[169]
— Когда поймает, — серьезно добавил Кэмпбел. — Но постойте, дверь, наверное, не заперта.
В самом деле, проверив, мы убедились, что дверь не только оставлена отпертой, но что Дугал при своем отступлении захватил с собою ключи, позаботившись таким образом, чтобы никто не поспешил взять на себя брошенную им обязанность привратника.
— Однако у бедняги Дугала оказались некоторые проблески здравого смысла, — сказал Кэмпбел, — он сообразил, что открытая дверь может мне пригодиться в трудную минуту.
Мы были уже на улице.
— Говорю вам, Робин, — молвил блюститель законности, — по моему скромному суждению, если вы хотите жить и дальше такой жизнью, вам нужно на случай беды держать привратника из своих молодцов при каждой шотландской тюрьме.
— Мне достаточно иметь по одному родственнику-олдермену в каждом городе, кузен Никол. Желаю вам доброй ночи, вернее — доброго утра! И не забудьте про клахан Аберфойл.
Не дожидаясь ответа, он кинулся на другую сторону улицы и скрылся в темноте. И тотчас же мы услышали, как он подал приглушенный, странно звучащий свист, на который мгновенно кто-то ответил.
— Слышите? Свищут, горные дьяволы, — сказал мистер Джарви, — воображают, что они уже у себя, на окраинах Бен-Ломонда, где они могут галдеть и свистать, не глядя ни на субботу, ни на воскресенье.
Но тут его речь прервал тяжелый лязг какого-то предмета, упавшего перед нами на мостовую.
