— Храни нас господь! Что тут еще стряслось? Матти, подыми повыше фонарь… Ключи, честное слово ключи! Что ж, это неплохо — они, как-никак, стоят городу денег, из-за их потери поднялись бы еще разговоры! Ох, если дойдут слухи о сегодняшнем дельце до олдермена Грэхема, я не оберусь хлопот!
Так как мы пока успели всего на несколько шагов отойти от тюремных ворот, то понесли ключи обратно и вручили их старшему тюремщику, который, вместо того, чтобы, по своему обычаю, запереть ворота и уйти на покой, стоял на часах в караульной до прихода одного из помощников, вызванного им заместить сбежавшего кельта Дугала.
Выполнив этот долг перед городом, мы двинулись дальше, и так как мне было по пути с почтенным олдерменом, я воспользовался светом его фонаря, а он оперся на мою руку, и так мы пробирались по улицам, которые, не знаю, как теперь, а в те времена были темны, неровны и плохо вымощены. Пожилого человека подкупает внимание со стороны молодого. Достойный олдермен выказал теплое участие ко мне и сказал в заключение, что, так как я «не актер и не театрал», каких немало в современном поколении и которых он ненавидит всей душой, то он, олдермен, был бы очень рад, если бы я утром отведал у него жареной вахни и свежей сельди, — тем более, что за завтраком будет присутствовать и мой друг, мистер Оуэн, которого он к тому времени успеет освободить из тюрьмы.
— Дорогой сэр, — сказал я, с благодарностью приняв приглашение, — как могли вы подумать, что я комедиант?
— Да я и не думал, — ответил мистер Джарви, — это всё тот болтун, по имени Ферсервис, который явился ко мне вчера за ордером, чтоб выслать утром глашатая искать вас по городу. Он рассказал мне, кто вы такой и как отец выпроводил вас из дому, потому что вы не желали сделаться купцом, и что ваши опасаются, как бы вы не опозорили весь род, поступив на сцену. Регент нашего хора, некто Хамморго, привел Ферсервиса ко мне и сказал, что он его старый знакомый; но я их выставил вон, отчитав как следует за то, что приходят ко мне с таким делом в святой вечер. Теперь, однако, я вижу, что он вообще остолоп и относительно вас глубоко ошибался. Вы мне нравитесь, юноша, — продолжал он. — Мне нравится, когда человек приходит на помощь своим друзьям в трудную минуту, — я и сам так поступаю, и так же поступал мой отец декан, да упокоит господь его душу! Но держитесь вы лучше подальше от горцев и всей этой шайки. Как тронешь смолу, непременно измажешься, — вы этого не забывайте. Конечно, самый умный и хороший человек может заблуждаться. Вот и я — раз, и другой, и третий оступился и совершил нынче ночью три проступка, — мой отец не поверил бы собственным глазам, если бы мог поднять веки и увидеть, что делает его сын.
К этому времени мистер Джарви дошел до дверей своего дома. Однако он остановился у порога и торжественным тоном глубокого раскаяния добавил:
— Во-первых, я думал в воскресный день о личных своих делах; во-вторых, я поручился за англичанина; в-третьих, и в последних, — подумать только! — я позволил правонарушителю бежать из тюрьмы. Но есть бальзам в Джайледе,[170] мистер Осбальдистон. Матти, я могу войти в дом и один; проводи мистера Осбальдистона до Лукки Флайтер — знаешь, угловой дом. — И он добавил шёпотом: — Мистер Осбальдистон, вы, конечно, не позволите себе в отношении Матти никакой невежливости, — она дочь честных родителей и близкая родственница лэрда Лиммерфилда.
Угодно будет вашей милости принять мои скромные услуги? Умоляю, позвольте мне есть ваш хлеб, будь он самый черный, и пить ваше вино, будь оно самое скудное; за сорок шиллингов я стану служить вашей милости столь же усердно, как другой служил бы за три фунта.
Я помнил прощальное наставление почтенного олдермена, однако не счел зазорным прибавить поцелуй к полукроне, данной мною Матти за проводы; и ее «как не совестно, сэр!» прозвучало не такой уж смертельной обидой. Долгий стук мой у ворот миссис Флайтер разбудил, как полагается, сначала двух-трех бездомных собак, поднявших громкий лай; затем из окон соседних домов высунулись три-четыре головы в ночных колпаках, чтобы сделать мне выговор за нарушение торжественной тишины воскресной ночи несвоевременным шумом. Пока я в трепете ждал, как бы их ярость не разразилась над моей головой настоящим ливнем, как некогда ярость Ксантиппы,[172] — проснулась сама миссис Флайтер и тоном, какой вполне подобал бы премудрой супруге Сократа, принялась отчитывать бездельников слуг на кухне за то, что те не поспешили к воротам на мой столь шумный призыв.
