— Не извольте беспокоиться, за этим дело не станет, — сказал почтенный олдермен, который уже отдышался и, довольный сознанием, что проявил достаточную отвагу, отнюдь не склонен был разрешать новый спор тем же многотрудным и сомнительным способом. — Если я ушиб кому голову, — сказал он, — я же дам и пластырь. Вы получите новый плед, самого лучшего качества и цветов вашего клана, любезный, — скажите только, куда вам прислать его из Глазго.
— Мне излишне называть свой клан — я, как всякому известно, из клана короля,[209] — сказал горец, — но вы можете взять для образца лоскут от моего пледа, — фу ты, он пахнет паленой бараньей головой! Один джентльмен, мой двоюродный брат, когда повезет на продажу яйца из Гленкро, зайдет к вам за новым пледом на Мартынов день или около того — вы только укажите, где живете. Но всё же, мой добрый джентльмен, в следующий раз, когда вы станете драться, вы, из уважения к противнику, бейтесь вашим мечом, раз уж вы его носите, — а не резаком и не кочергой, как дикий индеец!
— По чести скажу, — ответил олдермен, — каждый выходит из положения, как может. Моя шпага не видела света со времени дела у Ботвелского моста, когда ею препоясался мой отец, упокой господь его душу! И я не знаю хорошенько, пришлось ли ей и тогда выйти из ножен, потому что битва длилась совсем недолго. Во всяком случае, клинок так присосался к ножнам, что мне не под силу оказалось его вытащить; убедившись в этом, я схватился за первое, что могло бы заменить мне оружие. Понятно, дни сражений для меня миновали, но я тем не менее не люблю покорно сносить обиду. Где же, однако, тот честный малый, который так добросердечно вступился за меня? Я разопью с ним чарку водки, хотя бы мне вовек не пришлось потом выпить другую.
Но воителя, которого судья искал глазами, давно уже не было. Он ушел, незамеченный мистером Джарви, как только окончилась драка, но всё же я успел его узнать: это дикое лицо, эти косматые рыжие волосы принадлежали, конечно, нашему старому знакомцу Дугалу, беглому привратнику глазговской тюрьмы. Я шёпотом сообщил о своем открытии судье, и тот ответил, также понизив голос:
— Хорошо, хорошо. Я вижу, известный вам человек сказал очень правильно: у бездельника Дугала есть некоторые проблески здравого разума; посмотрю, подумаю, нельзя ли что-нибудь сделать для него.
С этими словами он сел к столу и, раза два глубоко вздохнув, как будто бы в одышке, подозвал хозяйку:
— А теперь, голубушка, когда я убедился, что брюхо у меня не продырявлено, — чего я с полным основанием мог опасаться, судя по тем делам, какие творятся в вашем доме, — для меня, я полагаю, самое лучшее будет чем-нибудь его наполнить.
Хозяйка, обратившись в воплощенную услужливость, как только грозу пронесло мимо, тотчас принялась готовить нам ужин. И, право, ничто меня так не удивляло во всей этой истории, как чрезвычайное спокойствие, с каким хозяйка и вся ее челядь отнеслись к разыгравшемуся в доме сражению. Эта милая женщина крикнула только кому-то из своих помощников:
— Держите двери — двери держите! Хоть убей, не выпущу никого, пока не заплатят за постой.
А чада и домочадцы, спавшие на тянувшихся вдоль стен нарах, предназначенных для семьи, только приподнялись каждый на своей постели как были, без рубах, поглядели на драку, закричали: «Ой-ой!» — на разные голоса, соответственно их полу и возрасту, и снова крепко заснули, — прежде, думается мне, чем мы вложили клинки в ножны.
Теперь, однако, хозяйка хлопотала вовсю, чтобы приготовить какую-нибудь снедь, и, к моему удивлению, очень скоро принялась жарить нам на сковороде вкусное блюдо из мелконарубленной оленины, которое она состряпала так хорошо, что оно вполне могло удовлетворить если не эпикурейца, то проголодавшегося путешественника. На столе между тем появилась водка, к которой горцы, при всем пристрастии к своим спиртным напиткам, отнюдь не выказали отвращения — скорее даже наоборот; а джентльмен из Низины, когда чаша свершила первый круг, выразил желание узнать, кто мы такие и куда держим путь.
— Мы — обыватели города Глазго, коль угодно вашей чести, — сказал почтенный олдермен с напускным самоуничижением, — едем в Стирлинг, собрать кое-какие деньжата, у тех, кто нам должен.
По глупости, я был недоволен, что он вздумал представить нас в таком скромном свете; но, вспомнив данное мною обещание молчать, позволил своему спутнику вести дело по своему разумению. И правда, Уилл, когда я вспомнил, что не только завлек честного человека в далекое путешествие, которое и само по себе было для него достаточно затруднительно (он был, учтите, тяжел на подъем), но еще и подверг его смертельной опасности, — как мог я отказать ему в этой поблажке? Оратор противоположной партии, потянув носом, презрительно подхватил:
— Только вам и дела, торговцам из Глазго, только вам и дела, что тянуться с одного конца Шотландии в другой и донимать без зазрения совести честных людей, которые, может быть, вроде меня, случайно просрочили платеж.
