— Тяжело, — молвил Эндру, — очень тяжело, если человеку не верят, когда он говорит святую правду, — и только потому, что раз-другой он сказал лишнее и немного приврал по нужде. Вам не к чему спрашивать, кто такой Роб Рой — свирепейший грабитель и разбойник (прости господи! нас, надеюсь, никто не слышит), — раз у вас лежит в кармане его письмо. Я слышал, как один из его молодцов просил эту чёртову каргу, нашу хозяюшку, передать вам записку. Они думали, что я не понимаю их тарабарщину; я, и впрямь, говорить по-ихнему не больно горазд, но когда другие говорят при мне, могу разобрать, о чем идет речь. Я не думал вам об этом докладывать, но со страху иной раз выложишь многое, что лучше б держать про себя. Ох, мистер Фрэнк, все сумасбродства вашего дяди и все бесчинства его сыновей — ничто перед этим! Пейте мертвую, как сэр Гильдебранд; начинайте каждое божье утро чаркой водки, как сквайр Перси; затевайте драки, как сквайр Торнклиф; распутничайте с девчонками, как сквайр Джон; играйте, как Ричард; вербуйте души папе и дьяволу, как Рэшли; блудите, бесчинствуйте, нарушайте день субботний и служите папе, как все они вместе, — но — боже милостивый! — пожалейте свою молодую жизнь, не ездите к Роб Рою!
Тревога Эндру была слишком искренной, я не мог заподозрить его в притворстве. Но я сказал ему только, что намерен заночевать здесь, в корчме, и хочу, чтоб он присмотрел за конями. А что до всего остального, то я приказываю ему соблюдать строжайшее молчание о предмете его беспокойства; сам же он может положиться, что я не пойду на опасное дело не приняв надлежащих мер. Он с сокрушенным видом побрел за мною в дом, процедив сквозь зубы:
— Надо б о людях сперва позаботиться, потом уже о лошадях; у меня за весь день не было во рту ничего, кроме жесткой ножки старой болотной курицы.
Гармоническое согласие в обществе, по-видимому, несколько нарушилось, пока меня не было, потому что я застал мистера Галбрейта и моего друга олдермена в разгаре спора.
— Не желаю слушать таких речей, — говорил мистер Джарви, когда я вошел, — ни о герцоге Аргайле, ни о Кэмпбелах. Герцог достойный человек и большой государственный ум; он — гордость своей страны, друг и покровитель глазговской торговли.
— Я ничего не скажу против Мак Коллум Мора и Слиохнан-Диармида, — сказал со смехом малорослый горец: — я живу по ту сторону Гленкро, так что мне не приходится ссориться с Инверэри.
— Наш лох никогда не видал лимфады Комилов,[213] — сказал высокий горец. — Я могу говорить, что думаю, никого не опасаясь; я ставлю Комилов не выше, чем Кованов, — и можете передать Мак-Коллум Мору, что Алан Иверах это сказал. Отсюда до Лохоу — кричи, не докричишься.[214]
Мистер Галбрейт, на которого многократные тосты уже оказали свое действие, с силой хлопнул ладонью по столу и сказал сурово:
— За этой семьею — кровавый долг, и когда-нибудь она его заплатит. Кости верного и доблестного Грэхема давно вопиют в гробу о мести герцогам Обмана[215] и их приспешникам. В Шотландии если бывало предательство, в нем всегда замешан был кто-нибудь из Комилов; и теперь, когда победила неправая сторона, кто, как не Комилы, ратует за полное принижение правой? Но такой порядок долго не простоит, и придет пора наточить железную деву,[216] чтоб рубить головы, кому надо. Я надеюсь увидеть, как старая ржавая красотка примется опять за кровавую жатву.
— Стыдно вам, Гарсхаттахин! — воскликнул олдермен. — Стыдно, сэр! Зачем говорить такие вещи в присутствии блюстителя закона, и нарываться самому на неприятности? Как вы предполагаете содержать семью и расплачиваться с кредиторами (со мною и с другими), если вы и впредь будете вести такую безрассудную жизнь, которая непременно навлечет на вас кару закона к большому ущербу для всех, кто с вами связан?
— Чёрт побери моих кредиторов, — возразил доблестный Галбрейт, — и вас заодно, если вы из той же породы! Говорю вам, скоро водворится другой порядок, и Комилы не будут у нас так высоко заносить голову и посылать своих собак туда, куда не смеют сунуться сами; не будут покрывать воров и убийц и гонителей, поощряя их разорять и грабить более достойных людей и более честные кланы, чем их собственный.
Мистер Джарви был весьма расположен продолжать спор, но вкусный запах тушеной оленины, которую хозяйка в ту минуту поставила перед нами, оказался таким могущественным примирителем, что достойный олдермен с великим рвением склонился над своей тарелкой, предоставив новым знакомцам вести прения между собою.
