— Я ничего не скажу против короля Георга, капитан, ибо сложилось так, что я уполномочен действовать от его имени. Но если одна служба хороша, это не значит, сэр, что другая плоха; и для многих имя Яков звучит не хуже, чем имя Георг. Один — король, сидящий на престоле; другой — король, который по праву мог бы сидеть на престоле; по-моему, честный человек может и должен соблюдать верность им обоим, капитан. Но пока что я разделяю мнение лорда-наместника, как подобает офицеру милиции и доверенному лицу; а говорить о государственной измене — значит терять напрасно время: меньше будешь говорить, скорее сделаешь дело.
— С грустью смотрю, на что вы употребили ваше время, сэр, — ответил англичанин (и в самом деле, в рассуждениях честного джентльмена чувствовался сильный привкус выпитых им напитков), — а хотелось бы, сэр, чтобы вы распорядились им иначе при таких серьезных обстоятельствах. Я посоветовал бы вам поспать часок. Эти джентльмены тоже из вашей компании? — добавил он, глядя на олдермена и на меня. Занятые уничтожением ужина, мы даже и не оглянулись на офицера, когда он вошел.
— Путешественники, сэр, — сказал Галбрейт, — мирные люди — плавающие и путешествующие, как значится в молитвеннике.
— Согласно предписанию, — сказал капитан, взяв светильник, чтоб лучше нас разглядеть, — я должен арестовать одного пожилого и одного молодого человека и, мне кажется, эти джентльмены подходят под приметы.
— Осторожней, сэр, — сказал мистер Джарви. — Ни ваш красный кафтан, ни шляпа с галуном не защитят вас, если вы нанесете мне оскорбление. Я вас привлеку к двойной ответственности: за клевету и за неправильный арест. Я свободный гражданин и член магистрата города Глазго; меня зовут Никол Джарви, как звали до меня моего отца. Я олдермен и с гордостью ношу это звание, а мой отец был деканом.
— Он был пуританским псом, — сказал майор Галбрейт, — и сражался против короля у Ботвелского моста.
— Он платил по своим обязательствам, мистер Галбрейт, — сказал олдермен, — и был честнее той особы, которую носят ваши ноги.
— Некогда мне слушать разговоры, — сказал офицер, — я решительно должен буду задержать вас, джентльмены, если вы не предъявите свидетельства, что вы верноподданные короля.
— Я требую, чтоб меня препроводили к каким-либо гражданским властям, — сказал олдермен, — к шерифу или мировому судье. Я не обязан отвечать каждому красному кафтану, который вздумает докучать мне вопросами.
— Хорошо, сэр, я буду знать, как мне с вами обойтись, если вы не захотите говорить. А вы, сэр? — обратился он ко мне. — Как ваше имя?
— Фрэнсис Осбальдистон, сэр.
— Как, сын сэра Гильдебранда Осбальдистона из Нортумберленда?
— Нет, сэр, — перебил олдермен: — сын великого Уильяма Осбальдистона из торгового дома «Осбальдистон и Трешам» на Журавлиной улице в Лондоне.
— Боюсь, сэр, — сказал капитан, — ваше имя только усиливает подозрение против вас. Я вынужден потребовать, чтоб вы передали мне все находящиеся при вас документы.
Я заметил, что горцы тревожно переглянулись, услыхав сделанное мне предложение.
— Мне, — сказал я, — нечего передавать.
Офицер приказал обезоружить и обыскать меня. Сопротивляться было бы безумием. Я сдал оружие и подчинился обыску, который произвели со всею учтивостью, какая при этом возможна. У меня не нашли ничего, кроме записки, полученной мною в тот вечер через хозяйку.
— Это совсем не то, чего я ждал, — сказал офицер, — но и это дает мне веские основания вас задержать. Я уличаю вас в письменных сношениях с разбойником, стоящим вне закона, Робертом Мак-Грегором Кэмпбелом, который так долго был чумою здешних мест. Что вы скажете в объяснение?
— Шпионы Роба! — сказал Инверашаллох. — Вздернем их на ближайшем дереве, они этого вполне заслуживают.
— Мы едем за своим добром, джентльмены, — сказал олдермен, — за своею собственностью, случайно попавшей в его руки: нет, надеюсь, такого закона, чтобы человеку запрещалось беречь свою собственность.
— Как попало к вам это письмо? — сказал, обратясь ко мне, офицер.
Я не желал выдавать бедную женщину, которая передала мне записку, и промолчал.
— Вам что-нибудь известно об этом, любезный? — сказал офицер, глядя на Эндру, у которого после брошенной горцем угрозы челюсти стучали, как кастаньеты.
— О да, я знаю всё… Тут вертелся один шелудивый горец; он-то и передал письмо длинноязыкой ведьме, здешней хозяйке; я могу присягнуть, что мой господин ничего об этом не знал. Но он готов ехать в горы повидаться с Робом. Ох, сэр, вы проявите истинное милосердие, если отрядите нескольких ваших солдат проводить его обратно в Глазго, хочет он того или нет. А мистера Джарви можете задержать подольше, он в состоянии уплатить любой штраф, какой вы на него наложите, — так же, впрочем, как и мой господин. А я только бедный садовник, вам со мною и возиться-то не стоит.
