Роб Рой полностью

— Если б наши должники были все такие честные джентльмены, каким я считаю вас, Гарсхаттахин, — возразил судья, — по совести скажу, мы не стали б утруждаться, потому что они бы сами приехали нас навестить.

— Э… что? как? — воскликнул тот, кого он назвал по имени. — Верно, как то, что я живу хлебом (а также, не забыть бы, говядиной и водкой), — это ж мой старый друг, Никол Джарви, лучший человек, когда-либо ссужавший деньги под расписку нуждающемуся джентльмену. Уж не в наши ли края вы держите путь? Не собирались ли вы заехать в Эндрик к Гарсхаттахину?

— Нет, по совести — нет, мистер Галбрейт, — отвечал достойный олдермен, — у меня другие заботы. А я думал, вы спросите, не приехал ли я поразведать, как у нас дела с выплатой ежегодной аренды с одного клочка земли, перешедшего ко мне по наследству.

— Да ну ее, аренду! — сказал лэрд тоном самого сердечного расположения. — Чёрт меня подери, если я позволю вам говорить о делах, когда мы встретились тут, так близко от моих родных мест. Но смотрите, до чего же рейтузы и джозеф[210] меняют человека, — не узнал я моего старого, верного друга, декана!

— С вашего позволения — олдермена, — поправил мой спутник. — Но я знаю, что ввело вас в заблуждение: земля была отказана моему покойному отцу, а он был деканом; и его звали, как и меня, — Никол. Сдается мне, после его смерти ни основная сумма, ни ежегодная аренда мне не выплачивались, — это-то, несомненно, и привело к ошибке.

— Ладно, чёрт с ней, с ошибкой и со всем, чем она вызвана! — ответил мистер Галбрейт. — Но я рад, что вас избрали в городской совет. Джентльмены, наполним кубок; за здоровье моего замечательного друга, олдермена Никола Джарви! Двадцать лет я знал его отца и его самого. Выпили всё? Полную чашу? Нальем другую! За то, чтоб он стал в скором времени провостом — вот именно, провостом! Выпьем за лорда провоста Никола Джарви! А тем, кто станет утверждать, что в Глазго можно найти более подходящего человека на эту должность, тем я, Дункан Галбрейт из клана Гарсхаттахин, посоветую молчать об этом при мне — только и всего!

На этом слове Дункан Галбрейт воинственно схватился рукой за шляпу и с вызывающим видом заломил ее набекрень. Водка, вероятно, показалась горцам лучшим оправданием для этих лестных тостов, и оба выпили здравицу, видимо не вникая в ее смысл. Они затем завели разговор с мистером Галбрейтом на гэльском языке, которым тот владел в совершенстве; как я узнал позднее, он был родом из соседних с Горной Страною мест.

— Я отлично узнал шельмеца с самого начала, — шёпотом сказал мне достойный олдермен, — но когда кровь кипела и были обнажены мечи, кто мог сказать, каким образом вздумал бы он уплатить должок? Не так-то скоро заплатит он его обычным способом. Но он честный малый, и сердце у него теплое; он не часто показывается в Глазго на рынке, но посылает нам немало дичи — оленины и глухарей. Я о деньгах своих не печалюсь. Отец мой, декан, очень уважал семью Гарсхаттахинов.

Так как ужин был теперь почти готов, я стал искать глазами Эндру Ферсервиса, но с той минуты, как начался поединок, верного моего оруженосца нигде не было видно. Хозяйка, однако, высказала предположение, что наш слуга пошел на конюшню, и предложила проводить меня туда со светильней. Ее молодцы, сказала она, сколько ни старались, так и не уговорили его отозваться, и, право же, ей неохота идти на конюшню одной в такой поздний час. Она женщина одинокая, а всякому известно, как Брауни[211] в Беннигаске обошел арднагованскую кабатчицу; «мы давно знаем, что Брауни повадился к нам на конюшню, потому-то и не уживается у нас ни один конюх».

Всё же она проводила меня к жалкому сараю, куда поставили наших злосчастных коней, предоставив им угощаться сеном, каждый стебель которого был толст, как черенок гусиного пера; и тут я тотчас убедился, что у нее были совсем другие основания увести меня от прочих гостей, чем те, какие она приводила.

— Прочтите, — сказала она, когда мы подошли к дверям конюшни, и сунула мне в руки клочок бумаги. — И слава тебе, господи, что я это сбыла с рук! Тут тебе и королевские солдаты, и англичане, и катераны,[212] и конокрады, грабежи и убийства — нет, честной женщине спокойней было бы жить в аду, чем на границе Горной Страны.

С этими словами она передала мне светильню и вернулась в дом.