Никогда не забуду, с каким отрадным чувством переменил я продымленный, душный воздух темной шотландской хижины, где мы так неуютно провели ночь, на живительную прохладу утра; светлые лучи восходящего солнца падали из шатра лиловых и золотых облаков на такую романтически-прекрасную картину, какая никогда до той поры не радовала моих глаз. Слева лежала долина, где в своем пути на восток протекал Форт, огибая красивый одинокий холм с гирляндами лесов. Справа, среди буйных зарослей, пригорков, скал, лежало широкое горное озеро; дыхание утреннего ветра вздымало на нем легкие волны, и каждая сверкала на бегу под лучами солнца. Высокие холмы, утесы, косогоры с колыхавшимися на них несаженными березовыми и дубовыми рощами образовали кайму у берегов пленительной водной глади и, так как листва перешёптывалась с ветром и блистала на солнце, сообщали картине одиночества движение и жизнь. Только человек казался еще более приниженным среди этого ландшафта, где каждая обыденная черта природы дышала величием. Десять — двенадцать убогих лачуг (буроков,[220] как называл их олдермен), составлявших поселок, именуемый клаханом Аберфойл, были сложены из булыжника, скрепленного вместо извести глиной, и покрыты дерном, бесхитростно положенным на перекладины из нетесаных бревен — березовых и дубовых, срубленных в окрестных лесах. Кровли так близко спускались к земле, что мы, по замечанию Эндру Ферсервиса, прошлой ночью могли бы проехать по поселку и не заметить его, — пока наши лошади не провалились бы сквозь какую-нибудь крышу.
Мы видели, что лачуга миссис Мак-Альпин, при всем своем убожестве, была значительно лучше всех других домов в поселке; и смело скажу (если после моего описания у вас возникла охота посмотреть на неё) едва ли и в наши дни она вам показалась бы лучше, потому что шотландцы не так-то быстро вводят у себя какие-нибудь новшества, хотя бы и полезные.[221]
Обитатели этих убогих жилищ всполошились при нашем шумном отъезде; и когда наш отряд в двадцать примерно человек, выстраивался в ряды перед выступлением, старые ведьмы поглядывали на нас в приоткрытые двери лачуг. Когда эти сивиллы высовывали свои седые головы, наполовину покрытые тугими фланелевыми чепцами, и хмурили косматые брови, и поднимали длинные костлявые руки со странными жестами и ужимками, и перекидывались замечаньями на гэльском языке — мне вспоминались ведьмы из «Макбета», и мне чудилось, что лицо каждой старой карги отмечено коварством вещих сестер. Выползали и маленькие дети: одни совсем голые, другие кое-как прикрытые лоскутами клетчатого сукна, они хлопали в крошечные ладошки и скалили зубы на английских солдат с выражением ненависти и злобы, глубокой не по годам. Меня особенно поразило, что среди жителей клахана, многолюдного при небольших его размерах, совсем не видно было мужчин — ни даже мальчиков десяти — двенадцати лет; и мне, естественно, пришло на ум, что от мужчин мы, пожалуй, получим в дороге более ощутимые доказательства той ненависти, которая тлела на лицах женщин и детей и пробуждала ропот среди них.
Только когда мы тронулись в поход, озлобление старших членов общины прорвалось наружу. Последняя шеренга солдат вышла из деревни, чтобы двинуться по узкой избитой колее, оставленной санями, на которых местные жители перевозят торф, и ведущей в леса, что окаймляют нижний конец озера, когда вдруг пронзительный женский вопль пронесся в воздухе, мешаясь с писком малых детей, гиком мальчишек и хлопаньем в ладоши, каким обычно гэльские дамы подкрепляют изъявления ярости и горя. Я спросил у бледного как смерть Эндру, что всё это значит.
— Боюсь, мы узнаем это слишком скоро, — ответил тот. — Что это значит? Это значит, что аберфойлские женщины клянут и поносят красные кафтаны и призывают беду на них и на каждого, кто говорит на саксонском языке. Я слышал и в Англии и в Шотландии, как ругаются бабы, — услышать, как бабы ругаются, нигде не диво; но таких зловредных языков, как у этих северных ведьм, таких мрачных пожеланий: чтоб людей перерезали, как баранов, чтоб врагу по локоть искупать руки в крови их сердец и чтоб им умереть смертью Уолтера Куминга из Гийока,[222] от которого ничего не осталось и собакам на обед, — такой страшной ругани я не слыхивал из человечьей глотки; сам дьявол не научил бы их лучше проклинать. Хуже всего то, что они нам советуют идти вдоль озера и поглядеть, на что мы там нарвемся.
