Чтоб избежать по возможности этой проволочки, отец, по совету своего ученого юрисконсульта, скупил и закрепил за мною значительную часть закладных на Осбальдистон-Холл. Быть может, после пережитого недавно столкновения с подводными камнями коммерции его соблазняла возможность реализовать таким образом некоторую часть своего капитала и поместить в недвижимую собственность значительную долю своих огромных прибылей, увеличившихся вследствие быстрого роста фондовых ценностей после подавления мятежа. Как бы там ни было, но случилось так, что меня не засадили за конторку, как я того ждал, изъявив полную готовность подчиниться родительской воле, какова бы она ни была; я получил от отца своего предписание отправиться в Осбальдистон-Холл и вступить во владение замком в качестве наследника и представителя рода. Мне предписано было обратиться к сквайру Инглвуду за подлинным завещанием дяди, отданным ему на хранение, и принять все необходимые меры для своего утверждения в правах собственности, составляющих, как говорят умные люди, «девять точек закона».
В другое время я был бы счастлив такой переменой в моей судьбе, но теперь для меня с Осбальдистон-Холлом было связано много мучительных воспоминаний. Я полагал, однако, что только в тех краях мне удастся, может быть, собрать какие-либо сведения об участи Дианы Вернон. У меня были все причины опасаться, что жизнь ее сложилась далеко не так, как я желал бы, но мне к тому времени не удалось получить о ней никаких точных сведений.
Тщетно старался я всеми видами услуг, какие допускало их положение, снискать доверие некоторых наших дальних родственников, находившихся среди заключенных в Ньюгейтской тюрьме. Гордость, которую я не мог осудить, и естественная подозрительность в отношении к вигу Фрэнку Осбальдистону, двоюродному брату дважды презренного изменника Рэшли, замыкали предо мною все сердца и уста, и я получал только холодные и натянутые изъявления благодарности в ответ на те благодеяния, какие я мог оказать. К тому же, рука закона постепенно сокращала число людей, которым я старался помочь, и оставшиеся в живых всё более сторонились тех, в ком они видели приверженцев существующего правительства. По мере того как их поочередно, небольшими партиями, отправляли на казнь, еще сидевшие в заключении утрачивали интерес к людям и желание общаться с ними. Никогда не забуду, как один из них, по имени Нед Шафтон, ответил мне на мой взволнованный вопрос, не могу ли я исхлопотать для него снисхождение.
— Мистер Фрэнк Осбальдистон, я должен думать, что вы искренно желаете мне добра, и потому я вас благодарю. Но, видит бог, человек не может жиреть, точно каплун, когда он наблюдает, как его ближних каждый день отводят по одиночке на место казни, и знает, что и ему в свой черед накинут петлю на шею.
Поэтому я был рад вырваться из Лондона, удалиться от Ньюгейта — от сцен, которые я наблюдал в городе и в тюрьме, — и дышать свежим воздухом Нортумберленда. Эндру Ферсервис по-прежнему оставался при мне слугой — больше по прихоти моего отца, чем по собственному моему желанию. А теперь мне думалось вдобавок, что его знакомство с замком и окрестностями могло оказаться полезным; так что он, разумеется, сопровождал меня в поездке, и я льстил себя надеждой избавиться от него, водворив его на прежнее место. Не могу постичь, как ему удалось втереться в милость к моему отцу, — разве что искусством (им он владел в немалой степени) притворяться чрезвычайно преданным своему господину, причем эта мнимая преданность выражалась на деле в том, что он без зазрения совести пускался на всякие хитрости, заботясь лишь об одном: чтобы никто не обманывал его господина, кроме него самого.
Мы совершили наше путешествие к северу без особых приключений, и страну, еще недавно взволнованную мятежом, нашли успокоенной и в добром порядке. Чем ближе подвигались мы к Осбальдистон-Холлу, тем больше сжималось мое сердце при мысли о вступлении в покинутый замок; и вот, чтоб оттянуть этот горький день, я решил сперва навестить мистера Инглвуда.
Почтенного джентльмена сильно смущали мысли о том, чем он был и чем он сделался ныне; и неотступные воспоминания прошлого очень мешали ревностному исполнению обязанностей, какого можно было ждать от него в его теперешнем положении. Кое в чем, однако, ему повезло: он избавился от своего секретаря Джобсона. Возмущенный нерадивостью судьи, ревнитель закона ушел, в конце концов, от своего принципала и поступил секретарем к некоему сквайру Стэндишу, который с недавнего времени начал развивать деятельность в тех краях в качестве мирового судьи, с таким пылом отстаивая интересы короля Георга и протестантизма, что, в отличие от прежнего начальника, он чаще подавал случай своему секретарю удерживать его ретивость в границах закона, нежели ее подстегивать.
