Шагая по зеленым аллеям и взвешивая все pro и contra,[123] я неожиданно натолкнулся на Эндру Ферсервиса, сидевшего, точно истукан, подле пчельника в позе благоговейного созерцания; впрочем, одним глазом он следил за движением маленьких раздражительных граждан, возвращавшихся к ночи в свой крытый соломой дом, а другим уставился в книгу духовного содержания, у которой от длительного употребления обтерлись углы, так что она приняла овальную форму; это обстоятельство в сочетании с мелким шрифтом и бурым оттенком страниц придавало книге вид самой почтенной древности.
— Читаю вот сочинение славного проповедника Джона Квоклебена «Душистый цветок, взращенный на навозе мира сего», — сказал Эндру, закрыв при моем появлении книгу и заложив в нее свои роговые очки вместо закладки, чтоб не потерять места, где остановился.
— А пчёлы, как я вижу, отвлекают ваше внимание, Эндру, от ученого богослова?
— Такое уж упрямое племя! — ответил садовник. — Есть у них на это дело шесть дней в неделю; однако ж давно подмечено, что они роятся обязательно в субботу и не дают человеку мирно послушать слово божие. Но сегодня, как раз на мою удачу, в Гренингенской часовне нет вечерней проповеди.
— Вы могли бы, как я, сходить в приходскую церковь, Эндру, и услышать превосходную речь.
— Подогретые остатки холодной похлебки, подогретые остатки! — возразил Эндру, надменно усмехнувшись. — Доброе варево для собак, не в обиду будь сказано вашей чести. Н-да! Я, конечно, мог послушать, как пастор в белом балахоне чешет язык и музыканты дудят в свои дудки, — не проповедь, а грошовая свадьба! А впридачу мог бы еще пойти на вечернюю службу послушать, как папаша Дохарти бубнит свою мессу, — толк один, что в том, что в другом.
— Дохарти? — переспросил я (так звали старого священника, кажется ирландца, который иногда отправлял службу в Осбальдистон-Холле). — А я думал, в замке гостит сейчас отец Воган. Он тут был вчера.
— Был, — ответил Эндру, — но уехал вечером в Грейсток или еще в какой-то замок на западе. У них там сейчас переполох. Как у моих пчел — да хранит их господь и да простится мне, что я приравнял их, бедняжек, к папистам! Вот видите, это у них уже второй рой, а иной раз они днем уже строятся. Первый рой тронулся у меня нынче утром. Всё же, я думаю, на ночь они утихомирились в своих клетях. Пожелаю, значит, вашей чести спокойной ночи и всяческих благ.
С этими словами Эндру пошел прочь, но несколько раз еще оглянулся на «клети», как называл он ульи.
Итак, я неожиданно получил от него важное сведение — что отец Воган находится в отъезде. Значит, если в окнах библиотеки появится свет, надо будет отнести это на счет кого-то другого, — или же он скрывает свое присутствие, избрав довольно подозрительный образ действий. Я ждал с нетерпением, когда зайдет солнце и наступят сумерки. Как только стало смеркаться, в окнах библиотеки замерцал свет, смутно различимый в еще не угасших отблесках заката. Однако я тотчас же уловил первое мерцанье свечи, как застигнутый ночью моряк различает в сумеречной дали только что загоревшийся путеводный огонь маяка. Мои сомнения, спорившие до сих пор с любопытством и ревностью, рассеялись, как только представился случай удовлетворить первое из них. Я вернулся в дом и, тщательно избегая более людных комнат, — как и подобает тому, кто хочет сохранить свои намеренья в тайне, — дошел до дверей библиотеки, остановился в нерешительности, положив уже руку на щеколду, услышал в комнате приглушенные шаги, открыл дверь — и застал мисс Вернон одну.
Диана была явно смущена — моим ли внезапным приходом, или чем другим, я не мог решить; но ее охватил какой-то трепет, какого я никогда за ней не подмечал и который, как я знал, мог происходить только от необычайного волнения. Однако она тотчас же овладела собой. И такова сила совести, что я, думавший захватить девушку врасплох, сам растерялся и стоял перед нею в замешательстве.
— Что-нибудь случилось? — спросила мисс Вернон. — Приехал кто-нибудь в замок?
— Насколько я знаю — никто, — ответил я несколько смущенный, — я пришел за Роландом.
— Он здесь, — сказала мисс Вернон, указывая на стол.
Перебирая книги, чтобы достать ту, которая была мне якобы нужна, я мысленно искал пути к достойному отступлению от своей затеи вести сыск, так как почувствовал, что у меня для этого не хватает самоуверенности, — когда вдруг заметил лежавшую на столе мужскую перчатку. Глаза мои встретились с глазами мисс Вернон, и она густо покраснела.
— Это одна из моих реликвий, — сказала она с запинкой, отвечая не на мои слова, а на взгляд: — перчатка моего деда, того, чей портрет несравненной кисти Ван-Дейка так восхищает вас.
И, как будто полагая, что голословного утверждения мало, она выдвинула ящик дубового стола, достала из него вторую перчатку и бросила ее мне. Когда человек по природе прямодушный начинает хитрить и притворяться, его тревожное усилие при выполнении непривычной задачи нередко возбуждает у слушателя сомненье в правдивости сказанных слов. Я мельком взглянул на обе перчатки и медленно проговорил:
