Роб Рой полностью

Мучимый сомнениями, я всё сильней и сильней желал проникнуть в тайну поведения мисс Вернон, и, следуя этому мудрому намерению, я пришел к решению, сущность которого, если вам не наскучили все эти подробности, раскроется для вас в следующей главе.

Я уже говорил вам, Трешам, — если вы соизволите припомнить, — что я не часто разрешал себе вечером зайти в библиотеку и не иначе, как заранее о том условившись и заручившись согласием почтенной Марты освятить своим присутствием мой визит. Однако это правило молчаливо установилось исключительно по моей инициативе. За последнее же время, когда наше взаимное положение стало еще затруднительней, мы с мисс Вернон и вовсе перестали встречаться вечерами. Поэтому у нее не было причины предполагать, что я стану искать возобновления этих встреч, да еще не договорившись наперед, чтобы Марта, как всегда, дежурила на посту; но, с другой стороны, такие предупреждения я делал из чувства такта; уговора между нами не было. Библиотека была открыта для меня, как и для прочих членов семьи, в любое время дня и ночи, и меня нельзя было бы обвинить в нескромном вторжении, как бы ни был мой приход внезапен и неожидан. Я был твердо убежден, что в этом зале мисс Вернон принимала иногда Вогана или другого какого-то человека, с мнением которого она привыкла сообразовывать свои действия, — и принимала, конечно, в такую пору, когда меньше всего можно было ждать помехи. Свет, мерцавший здесь в неурочные часы, мелькавшие за окнами тени — я сам их наблюдал, — следы, которые, как случалось видеть, вели иногда по утренней росе от двери башни к садовой калитке, странные голоса и призраки, чудившиеся некоторым слугам, в особенности Эндру Ферсервису, и объясняемые ими по-своему, — всё как будто указывало, что это место посещалось кем-то, кто не принадлежал к постоянным обитателям замка. И так как этот гость был, очевидно, связан с тайными судьбами Дианы Вернон, я, не колеблясь, составил план, который мог раскрыть мне, кто он и что он и каких последствий, добрых или злых, нужно ждать от его влияния для той, кем он руководил; но прежде всего — хоть я и старался уверить самого себя, что это соображение у меня второстепенное, — я жаждал узнать, какими средствами это лицо приобрело свою власть над Дианой и что держало девушку в подчинении — страх или нежная привязанность. Ревнивое любопытство преобладало во мне надо всем другим, — недаром мое воображение всегда объясняло поступки мисс Вернон влиянием одного какого-то лица, хотя, насколько я мог судить, советчиков у нее мог быть легион. Снова и снова повторял я самому себе этот довод, но каждый раз убеждался, что поступками Дианы Вернон управляет один-единственный человек — мужчина, и, по всей вероятности, молодой и красивый! И вот, одержимый жгучим желанием открыть (вернее, выследить) такого соперника, я стоял в саду, ожидая той минуты, когда в окнах библиотеки засветятся огни.

Таким страстным было мое нетерпение, что события, которое могло наступить лишь с темнотой, я начал поджидать в тот июльский вечер за целый час до заката. Была суббота, в саду царили тишина и безлюдье. Некоторое время я прогуливался взад и вперед по аллеям, радуясь живительной прохладе летнего вечера и гадая о возможных последствиях моей затеи. Свежий и благоуханный воздух сада, напоённый ароматами, производил свое обычное успокоительное действие на мою разгоряченную кровь; вместе с тем постепенно улеглось мое душевное смятение, и предо мною встал вопрос: вправе ли я вторгаться в тайну Дианы Вернон или семьи моего дяди? Что мне за дело, если дяде вздумалось кого-то укрывать в своем доме, где сам я был лишь гостем, которого только терпят? Чем я могу оправдать свое вмешательство в дела мисс Вернон, окутанные, как сама она призналась, тайной, которую она не желала открыть?

Страсть и своеволие подсказали быстрый ответ на все эти вопросы. Раскрыв тайну, я, по всей вероятности, окажу услугу сэру Гильдебранду, едва ли знавшему об интригах, затеваемых в его доме; и еще более важную услугу — мисс Вернон, которая по своему простосердечию и прямоте подвергала себя большому риску, поддерживая секретную связь с человеком подозрительным и, быть может, опасным. Могут подумать, что я вторгаюсь в ее доверие, но это делается мною с благородным и бескорыстным намерением (да, я осмелился даже назвать его бескорыстным!) направлять ее, ограждать и защищать от козней и злых происков, а главное — от тайного советчика, избранного ею в поверенные. Таковы были доводы, которые моя воля смело предъявила совести под видом ходкой монеты, а совесть, как ворчливый лавочник, согласилась принять, чтоб не идти на открытый разрыв с покупателем, хоть и сильно подозревала, что деньги фальшивые.