Толпы москвичей стояли вдоль киевской дороги. Несмотря на лютый холод, они, кутаясь в бараньи тулупы, упорно ждали торжественной встречи. «Черные люди» с интересом поглядывали на великого князя и его знать, тихо между собой разговаривая, однако эти негромкие «толки» собравшихся со всего удела людей превращались в нудное, неприятное жужжание. Князь Роман Михайлович, одетый в кунью шубу, и его бояре, носившие медвежьи полушубки, смотрелись на общем фоне великокняжеской свиты, как белые вороны. Сам великий князь Василий Дмитриевич был одет в изящный овчинный тулуп, выкрашенный темно-коричневой краской, с золочеными пуговицами, темно-синие штаны и в ярко-красные длинные «козловые» сапоги. Его голову увенчивала теплая, красного цвета, шапка, обшитая по краю мехом черной куницы. На его боярах и дружинниках были такого же цвета тулупы, штаны, но сапоги имели темно-коричневый цвет. Шапки у бояр были высокие, «новгородские», сшитые из бобровых шкур. Воины, окружавшие великого князя и его бояр – их было всего два десятка – носили поверх теплых тулупов железные доспехи – кольчуги, панцири из цельного железного листа или из многих пластин, а на их головах возвышались высокие железные шлемы – «шишаки».
– Василию всего восемнадцать лет, – думал про себя Роман Брянский, – но он выглядит как взрослый! У него уже густая, клинышком, борода и усы «доброго мужа»!
Великий князь спокойно восседал в седле своего вороного коня и молча всматривался в даль. Прискакавшие дозорные только что доложили ему, что поезд митрополита уже в двух верстах от них.
– Скоро уже будет год его власти, – говорил сам себе князь Роман, – а я до сих пор не дал клятву с крестным целованием! И никто не принуждал к этому! Подожду еще немного, и если Васильевы люди не придут с напоминанием, я не буду спешить!
Великий князь Василий, вступивший на отцовский «стол», совершенно не вмешивался в дела бояр и служилых князей. Он, правда, сильно повздорил со своим дядькой, князем Владимиром Андреевичем и тот, опасаясь опалы, каковую совсем недавно пережил от его покойного отца, сначала ушел из Москвы в свой Серпухов, а затем, «обиды тая», забрав с собой всю семью, бояр и челядь, отправился в Торжок и долгое время пребывал в укрепленном селе Теребеньском, неподалеку от Торжка и литовской границы, выжидая.
Но обстановка не позволяла долго ссориться. Еще летом великий нижегородский князь Борис Константинович ходил в Орду к хану Тохтамышу. Золотоордынский повелитель в это время ввязался в войну с неким «царем Темир-Аксаком». Пришлось Борису Константиновичу сопровождать некоторое время хана в его походе. В конечном счете, Тохтамыш отослал нижегородского князя в Сарай, а сам, не найдя соперника и «разорив его далекий город», вернулся домой. Здесь он долго еще держал в неведении Бориса Константиновича насчет своей «воли», однако, наконец, после получения богатых даров вручил ему ярлык…на его прежние земли. Сказали свое слово московские «киличеи», привезшие в Сарай весь огромный «выход» и «поминки», в связи со сменой великого князя в Москве. Хан Тохтамыш был обрадован вестью о кончине Дмитрия Донского, имени которого боялись даже его лучшие воины. Поэтому он охотно принял московское серебро и дары и отослал в Москву своего посланника Шиахмата с ярлыком Василию Дмитриевичу на великое московское и владимирское княжение. Пришлось московской казне вновь проявлять щедрость и ублажать подарками ханского посла, который приехал в Москву чуть ли не на пепелище: Москва опять горела, пламя, распространившись от церкви святого Афанасия, едва не выжгло весь Кремль. Знатный татарин с насмешкой смотрел на обуглившиеся терема, однако очень удивлялся быстроте восстановительных работ: буквально на его глазах московские плотники возводили новые боярские хоромы и купеческие терема по всему городу.
Неспокойно было и в Великом Новгороде: там совсем недавно случился «превеликий мор» и знати едва удалось удержать чернь от очередного бунта. Летом же в город приехал литовский князь Лугвений Ольгердович, поссорившийся со своими братьями и искавший убежища. Новгородцы приняли его и отдали ему «в кормление» городки покойного князя Нариманта.
К концу осени пришла печальная весть из Константинополя: там 11 сентября, тяжело заболев, скончался митрополит Пимен. Другой же митрополит, Киприан, пребывавший в это время в Киеве, немедленно собрался в дальний путь и ушел в Константинополь к местному патриарху. Там он получил благословение на всю митрополию: и Литву, и Русь. В Константинополе к нему примкнули высшие церковные сановники, сопровождавшие покойного Пимена, и они вместе отправились сначала в Киев, а затем – в Москву. Накануне приезда святителя, великий князь Василий отправил своих бояр под Торжок к князю Владимиру Серпуховскому со словами примирения, и тот, «умилившись слезами радости», вернулся в свой Серпухов.
