В самой же Москве было тихо и спокойно. Князь Роман и воеводы Запасного полка исправно несли службу по поддержанию порядка в городе и его окрестностях, а великий князь, не в пример своему отцу, не выезжал «проверять сторожу».
Лишь однажды Роману Брянскому удалось столкнуться лицом к лицу с молодым великим князем: на осенней охоте. Тогда московские охотники привели великого князя и бояр к большому торфяному болоту, где стреляли из луков в пролетавших птиц. Сам великий князь держал на руке, одетой в толстую кожаную рукавицу, крупного сокола. Соколиная охота была его любимым делом. Однако птиц, летавших над болотом, было так много, что княжеский сокол, взлетая над ними, исчезал, порой, из виду и в туманной дымке было плохо видно, сбивает ли он птиц или нет. Если бы не стаи охотничьих собак, ведомые великокняжескими псарями, охота была бы недобычлива. Однако собаки, выскакивая из болотных зарослей, периодически приносили то жирного, откормившегося за лето, гуся, то утку, а то и саму цаплю, особенно ценимую знатоками птичьего мяса. Но вот вернулся назад утомившийся охотой сокол великого князя. Он уселся на его руку и был немедленно передан слуге-сокольнику. Теперь наступила очередь стрелкам из луков. Засвистели стрелы – и птичьи стаи, разбуженные и напуганные великокняжеским соколом, значительно поредели. Особенно метко, как это обычно бывало, стреляли брянские воины.
Видя, как на его глазах падают пораженные красными стрелами крупные птицы, великий князь подозвал к себе через слуг Романа Брянского. Тот, не медля, забросив лук за спину, а стрелу – в колчан, подскакал к нему. – Я рад видеть тебя и твоих людей на нашей охоте! – сказал седовласому князю раскрасневшийся от охотничьего азарта Василий Дмитриевич. – Такая меткость нужна и на бранном поле! Тебя не зря называют «Молодым»! Я еще не видел такой искусной стрельбы, но о вас наслышан! Ну, а теперь покажи свое умение! Видишь там, в синем небе, крупного лебедя?
– Вижу, великий князь! – тихо ответил Роман Михайлович. – Я сейчас же его подстрелю!
– Не хвались, едучи на рать, – усмехнулся великий князь, – но хвались, едучи срать!
Поняв насмешку, князь Роман выхватил лук, быстро наладил стрелу, натянул тетиву и выпустил смертоносный снаряд в небо. Стрела, казалось, медленно летела и не успевала за стремительно мчавшейся птицей, однако несчастный лебедь вдруг развернулся и как бы сам насадил себя на княжеский снаряд. В полной тишине грузная птица свалилась, теряя перья, в самую середину болота. Не было слышно даже всплеска.
– На этот раз тебе помогла удача, Роман! – буркнул, разворачивая коня, Василий Дмитриевич. – Глупый лебедь сам себя погубил! А здесь не надо большого умения!
И он ускакал, увлекая за собой бояр и оставляя своих слуг подбирать добытую дичь.
– Да, этому Василию не угодишь! – подумал князь Роман, сидя в седле своего любимого коня и ежась от холодного ветра. – Он даже не похвалил меня, не в пример своему батюшке! Ладно, хоть не беспокоит пока! Жаль, что до сих пор нет весточки от моего славного Осляби! Неужели могучий Витовт задержал его или даже лишил жизни?! Но этого не может быть! Однако что-то долго нет его…
– Святитель! Святитель едет!!! – донеслись до него радостные крики толпы, и князь поднял голову. Прямо на них двигался митрополичий поезд. Впереди в большом, окрашенном в черный цвет возке, ехал сам святитель: рослый седобородый старик с живыми карими глазами. Он сидел сразу же за возницей, и его черная ряса, наброшенная на тяжелую волчью шубу, развевалась на ветру. На голове святителя возвышался белый клобук с вышитым на нем изображением Божьей Матери, а в руках он держал большой серебряный крест-распятие, отрывая время от времени от него правую ладонь и крестя толпу. За ним сидели служки – рослые сильные монахи, одетые в длинные утепленные рясы и черные клобуки. Весь поезд святителя не отличался яркостью красок: преобладали лишь черный, серый и белый цвета. – Я вижу много владык, сын мой! – вдруг сказал своим скрипучим, но довольно громким голосом симоновский архимандрит. – Вон Федор, ростовский епископ, Ефросин Суздальский, Еремей Рязанский, Исакий Брянский или Черниговский, Михаил Смоленский, Даниил Звенигородский…и еще два незнакомых мне митрополита, с виду – греки!
Князь Роман с интересом глядел во все глаза. – Вот и вернулся славный Киприан! – подумал он, улыбаясь. – А Москва получила патриаршее благословение!
Неожиданно он заметил какое-то знакомое лицо в конце священного поезда и, покачав головой, пристально в него вгляделся. – Господи, да это же мой славный Ослябя! – едва не вскричал он. – Да! И он едет вместе со своей супругой, челядью и сыном Яковом Волосатым! И одеты они как монахи или церковные люди: в рясы и черные хламиды! Слава тебе, Господи! Помоги же мне, твоему рабу!
Он не слышал ни приветственных слов великого князя, ни ответных слов митрополита. Перед глазами Романа Михайловича стояло лицо его верного боярина Осляби!
