Женя приходил и уходил по своему желанию, то игнорировал Пашу целыми днями, то целовал его. И между этими двумя состояниями Никольского не было промежуточных этапов, будто у него переключатель сломался. Павел вздохнул и решил по-быстрому проверить его Instagram. «Я итак долго сдерживался, всю неделю не заглядывал», – сказал он себе.
Кликнув на профиль, Павел ощутил, как провалился куда-то в пустоту. За то время, пока он не сталкерил его страницу, Никольский загрузил около двадцати фотографий. И на всех он выглядел счастливым и самодовольным, как всегда.
Тут были и официальные фотографии в костюмах, и случайные селфи с офиса, и ни следа депрессии, которую Павел наблюдал вживую своими глазами.
– Вот же… – сцепил он зубы. – Либо у тебя раздвоение личности, либо брат-близнец, – сказал Паша монитору.
Вечером воскресенья Паша собрал своих домашних, чтобы поговорить, выяснить, как они будут общаться во время поездки. Лера, как обычно, излучала заразительный энтузиазм по любому вопросу. «Будем созваниваться каждый день», «Это всего один месяц, ничего не случится», «Наконец, у нас все наладится», – и так постоянно, на все у нее находились аргументы против переживаний Паши.
И он сдался. Вместе с мамой пошел на кухню, уселся на табуретку, поджав под себя одно колено в ожидании их подзабытой чайной церемонии с конфетами. Пока она заваривала чай, он просматривал ленту во «Вконтакте», а потом вернулся в общее меню и заметил, что за два дня у него накопилось целых 140 непрочитанных сообщений в «Телеграмме». Зайдя в чат, Паша тут же напоролся на новость, которая его не обрадовала.
Совсем не обрадовала.
«Я слышала разговор Андрея с кем-то по телефону, Никольского вообще на этой неделе не будет. Кажется, он заболел», – писала Иванченко, увлекшись грустными смайликами.
Он все еще заставляет меня писать дурацкий дневник.
Я занимаюсь самым бесполезным занятием на свете.
Выбора, конечно, у меня нет, каждое занятие мы начинаем с дневника, он берет его у меня, просматривает записи и говорит, что… Что-нибудь. Мне кажется, что дневник должен оставаться моей приватной территорией, но он считает, что без проверок я его заброшу. И правильно считает. Зато я могу писать о нем что-угодно, а ему приходится читать.
Он говорит, что я проецирую на него свою злость. Возможно.
Возможно, так и есть.
Если честно, я ничего, помимо злости, не чувствую. Иногда мне страшно, потому что вещи, которые имели значение, превратились в пустышки.
Прощай интерес к жизни!
Наверное, из-за этого я и оказался у психолога, ага.
Я уже месяц к нему хожу, но результатов никаких нет. Не знаю…
Это нормально или пора идти к другому человеку?
Сергей, наверное, неплохой специалист, но депрессия никуда не делась. Уж простите, что я настроен так скептически, часики же тикают.
Родители типа смирились, они сами договорились о домашнем обучении или чем-то подобном. Суть в том, что они платят университету деньги, а я сижу дома и занимаюсь своими проблемами. И все довольны.
Интересно, а диплом так получить можно?
Думаю, они не особенно переживают обо мне, скорее опасаются, что все закончится как в прошлый раз. Кстати, кажется, я ему еще об этом не рассказывал… А закончилось все тем, что меня обнаружили в мужском туалете в луже из своей рвоты. Ну, вот, я написал это, теперь на сеансе завтра Сергей будет устраивать мне допрос с пристрастием. Он думает, что я…
Как же он завернул?
А! Я целенаправленно занимаюсь разрушением своей личности. Какой извращенный психиатрический бред.
Я даже не знаю, как можно разрушать то, чего нет.
Меня нет. Я чувствую себя таким ничтожно незначительным, что я буквально вздрагиваю каждый раз, когда ко мне обращаются. Не знаю, что будет дальше? Не знаю, с чего все началось. Почему я не могу быть нормальным, как прежде?
В понедельник Андрей сообщил Павлу, что решение о Нью-Йорке уже принято.
Поздравил с победой, пожал руку и вручил список документов для оформления визы и стажировки.
Во вторник ему пришлось ехать фотографироваться.
В среду он закончил свое последнее дело перед отъездом, скопировал для Андрея бумаги, забрал какие-то улики у женщины по имени Татьяна в другом конце Москвы, даже составил письмецо для прокурора, в котором Андрей исправил двадцать два слова.
Занимался Паша довольно интересным процессом (россиянин собрался судиться с авиакомпанией из-за сорванного рейса и контракта), а Андрей даже голос на него не повышал, сущий ангелок, но настроение выше нуля все равно, хоть стреляйся, не поднималось.
Как бы он себя ни убеждал, что любил «Алмакс» и себя в «Алмакс», без Жени все выглядело назойливо блекло.
Да и объяснить, почему он не ходил на работу, никто не мог.
– Не переживай, он будет в строю до того, как вы отправитесь в Нью-Йорк, это точно, – сказал ему Андрей.
– Но что с ним?
Тот похлопал его по плечу и тут же отвлекся на смартфон.
