Павля задержался с хозяином; выходя из подземелья в сопровождении женщины в белом халате, Саша услышала краем уха, как упырь сказал:
– Что-то я своего мастера не чувствую…
Но дверь захлопнулась прежде, чем она успела уловить что-то еще. Не спрашивать же у молчаливой провожающей, какого именно мастера Павля имел в виду. Наверняка того, который все это время помогал ему подняться из мертвых и наплодил ту армию, которую испепелил Денис.
Денис Шнайдер – это Кощей Бессмертный. Не персонаж, о котором Саша читала в сказках, а некая сущность с вечным голодом и особыми отношениями со смертью. Саша верила, что Денис сейчас ищет ее и найдет, но почему-то, когда за ней закрылась дверь в палату, ощутила липкое прикосновение тоски.
Палата тонула в розовых сумерках. Солнце уползало за горизонт, и летний мир становился будто бы присыпанным легкой пудрой. Краски, такие насыщенные и резкие днем, сейчас смягчились и расплылись, предметы теряли границы, листья берез мягко сливались в один лист. Все делалось огромным и бескрайним; ветер осторожно шагал по вершинам деревьев и травам, и на душе становилось спокойно и чуть-чуть горько.
Денис и Зоя сейчас искали ее. Мама искала ее. Саша была не одна, ее не забыли и не бросили на произвол судьбы, но сейчас, в летних сумерках, пронизанных последними лучами уходящего солнца, криками стрижей и тенями, которые неторопливо ползли от белых стволов, Саша чувствовала настолько бескрайнее одиночество, что слезы подступали к глазам.
– Саша, – вдруг уловила она едва слышный зов. – Сашенька!
Саша встрепенулась, сбрасывая накатившее оцепенение. Она уловила зов не ушами, а разумом – никто не слышал его, кроме нее. Голос был бархатным, словно сумерки: он проникал в самую глубину души и приказывал отказаться от сопротивления.
– Саша. Это я, открой!
Она вспомнила, что упырь говорил о том, что заглянет вечером. На мгновение Сашу бросило в холод, но она тотчас же с облегчением поняла: Павля не может войти, если она сама ему не откроет. Хоть в этом упырь был правильным, как полагалось в мифах.
– Проваливай. – Саша хотела говорить твердо, но слова получились тихими и беспомощными. Голос в ее голове креп, становился все сильнее – это была та нежная власть, которой нельзя противостоять. Саша сжала кулаки – зов набирал силу, зов обещал и влек, соблазнял и сулил невиданное доселе наслаждение и счастье.
– Сашенька, ну что ты, милая? Не бойся, это же я. Открой…
Саше казалось, что она слышит переливы бойкого ручейка, бегущего по камням с веселой песенкой. Голос проникал в каждый уголок души, наполнял вязкой покорностью, заставляя поднимать руку, класть ее на ручку двери и открывать, открывать…
– Пошел вон! – ответила Саша уже тверже, и на какой-то миг наваждение исчезло. Она сказала себе, что Павля не совсем уж дурак – нападать на нее накануне перевозки. Но что, если его голод настолько велик, что он уже не контролирует себя? Что, если ему так больно, что он способен думать только о своей боли и том, чтобы утолить ее?
– Саша, открой. – В голосе появились твердые властные нотки. Сладость соблазна уступила: теперь упырь не просил, а приказывал, как хозяин – рабу. – Боишься меня? Не бойся. Я ничем тебя не обижу. Не будет больно, не будет страшно, просто открой мне дверь и дай войти.
Саша послала Павлю по матушке – в такую даль, о которой он, наверно, и не подозревал. Пригодился малый казачий загиб: один из второкурсников, который писал курсовую по фразеологии, однажды процитировал его, а Саша запомнила с той легкостью, с которой вообще запоминается всякая чушь. Павля расхохотался так, словно Саша умудрилась как-то его обрадовать.
– Вот боевая-то, а? Вот это по-нашему, по рабоче-крестьянски! Саш, да я сразу понял, что ты не барынька какая-нибудь, ты наша, красная пулеметчица! Открывай, родная, принимай друга.
Саша поняла, что открыла дверь, только тогда, когда Павля шагнул внутрь и сгреб ее в объятия. Она завизжала на все здание, забилась в его руках, пытаясь освободиться и колотя ладонями по плечам и лицу, – упырь лишь смеялся, лихорадочно целуя ее куда придется. В груди расплескался холод, ноги сделались ватными, а по коже словно плеснуло жидким огнем: Саше казалось, что сейчас она сойдет с ума.
Вот и все, мелькнуло где-то в сумерках, вот и все.
– Вот это по-нашему, милая, вот это правильно, – горячо шепнул Павля, быстрыми отработанными движениями скрутив Сашу так, что она больше не могла сопротивляться. У него были очень сильные руки, весь он был горячий, сухой, жилистый – он, должно быть, сопротивлялся, когда его убивали возле церкви, он цеплялся за жизнь, и…
– Пусти, – только и смогла выдохнуть Саша, утопая в собственном бессилии.
Павля улыбнулся, скользнул губами по ее щеке, и Саша почувствовала, как пульсирует жилка на шее.
– Пусти, – повторила она, снова дернулась, пытаясь освободиться и не понимая, почему никто еще не прибежал на ее вопли.
Упырь слегка ослабил хватку, прикоснулся губами к синякам на шее, отсчитывая пульс легкими ударами языка, и Саша…
