Но злой гений понимал, что одними репрессиями из голов «западное влияние» не вытравишь, поэтому продолжал вникать во все дела, что приводило к крайностям и облыжной хуле в адрес целого ряда выдающихся деятелей советской культуры, прошедших со своим народом все тернистые пути созидания новой жизни, верой и правдой служивших ему. В их числе оказались советские писатели – М. Зощенко и А. Ахматова, выдающиеся кинорежиссеры – С. Эйзенштейн, В. Пудовкин, Г. Козинцев, Л. Трауберг. Крупнейшие советские композиторы – Д. Шостакович, С. Прокофьев, М. Мясковский, А. Хачатурян, составляющие славу и гордость советской и мировой музыкальной культуры, заклеймены были как представители «антинародного направления в музыке».
Музыкальные вкусы Сталина – это вполне нормальные вкусы среднего человека, не очень искушенного в музыкальном искусстве. И ничего, конечно, не было плохого в том, что он любил народные песни и оперу предпочитал симфонии. Плохим оказалось то, что эти музыкальные вкусы диктатора облеклись в форму тоталитарной музыкальной политики, в форму беспощадного полицейского террора в области музыкального творчества. Ненавидел он, например, популярную музыку Запада. Ненавидел венскую оперетту, американский джаз, французские песенки, аргентинское танго. Его, в общем-то, средние, безобидные, обывательские вкусы оказывали скорее отрицательное, чем положительное, влияние на музыкальную культуру России.
После смерти Сталина до 1957 года инерция мышления, привитого народу в сталинские времена, еще была достаточно велика. Венгерские события 1956-го оказались первым экзаменом для нашего общества: реакция была, но довольно вялой и скрытой, не такой, как позже – в 1968 и 1980 годах, в случае с Чехословакией и Афганистаном.
То есть фестиваль 1957 года стал неким рубежом в формировании нового отношения части советских людей ко всему происходящему как в СССР, так и за рубежом. Именно после него к нам хлынул новый информационный поток, так как в крупных городах страны появилась возможность подписываться на некоторые зарубежные газеты и журналы, главным образом из стран народной демократии. Но и этого было достаточно, чтобы быть в курсе культурной и политической жизни Запада. Идеологические границы между странами народной демократии и Западом были гораздо более прозрачными, чем «железный занавес», отделявший СССР от остального мира. И достаточно было иметь информацию, шедшую из польских или югославских газет, чтобы знать о том, что творится в мире.
Для жителей Москвы фестиваль стал чем-то вроде шока, настолько неожиданным оказалось все, что они тогда увидели, узнали и почувствовали при общении с иностранцами. Сейчас даже бесполезно пытаться объяснять людям новых поколений, что крылось тогда за словом «иностранец». Недостаточная информация по всему зарубежному привела к тому, что само это слово вызывало у любого советского гражданина смешанное чувство страха и восхищения. До 1957 года в СССР никаких иностранцев никто в глаза не видел, только – на страницах центральных газет и журнала «Крокодил» в виде жутких карикатур. Американцы изображались двумя способами – либо бедные безработные, худые, небритые люди в обносках, вечно бастующие, либо – толстопузый буржуй во фраке и в цилиндре, с толстой сигарой в зубах, этакий «Мистер Твистер, бывший министр». Была еще и третья категория – это негры, сплошь жертвы ку-клукс-клана. Кукрыниксы, Борис Ефимов и другие карикатуристы, набили руку на изображениях «кровавой собаки Тито» с топором, Чан Кайши на тонких ножках, толстой свиньи Черчилля, Де Голля, Аденауэра, Эйзенхауэра и других.
Поэтому, когда жители Москвы вдруг увидели на улицах сотни, если не тысячи иностранцев, с которыми можно было свободно общаться, некоторых охватило чувство, подобное эйфории. Иностранцы эти оказались совсем не такими, какими до этого представлялись. Прежде всего, все были одеты по-другому, не «стильно», а обычно – удобно, пестро, спортивно и нарочито небрежно. Чувствовалось, что люди, приехавшие к нам «оттуда», вовсе не придают такого значения своей внешности, как это было у нас, поставленных в условия глобального дефицита и закрытости общества. Ведь в СССР только за узкие брюки, длину волос, цвет пиджака или толщину подошвы ботинок можно было вылететь из комсомола и института, внешность была делом принципа, носила знаковый характер. Западные модники разных периодов, по признанию Козлова, так называемые «хипстеры», противопоставляющие себя поколению родителей, тоже имели кое-какие проблемы в своих странах, но для них это была скорее игра, романтическая, безопасная и никак не влиявшая на дальнейшую судьбу.
