Через некоторое время, приглядевшись к иностранцам, многие москвичи осознали, что это и есть «то самое», это и есть неотъемлемая часть современного образа жизни. Но тогда же они увидели и более утонченную западную моду, присущую молодежи более старшего возраста, называвшей себя «битниками». Это течение продолжало эстетические традиции так называемого потерянного поколения, людей, потерявших молодость в годы войны. «Битники» выглядели по-другому и вели себя совсем иначе, чем новомодные рок-н-ролльские плейбои.
Атмосфера фестиваля, несмотря на его строгую регламентированность властями, оказалась легкой и непринужденной. Энтузиазм – неподдельный, все замешано на лозунге «Мир и дружба», повсюду из громкоговорителей – музыка и песни, специально подготовленные к этому событию, типа «Мы все за мир, клятву дают народы…» или «Если бы парни всей Земли…». Весь город в эмблемах, плакатах, лозунгах, изображениях Голубя Мира Пикассо, гирляндах, повсюду иллюминация. Фестиваль состоял из огромного числа запланированных мероприятий разного типа и просто неорганизованного и неподконтрольного общения людей на улицах в центре Москвы и в местах проживания гостей.
Днем и вечером делегации, подчиняясь распорядку фестиваля, находились на местах встреч и выступлений. Но поздним вечером и ночью они желали свободного общения с москвичами. Естественно, власти пытались как-то ограничивать и контролировать эти контакты, но у них не хватало рук, так как следящие оказались каплей в море. Фестиваль вызвал у москвичей массовое желание общаться, причем не только с иностранцами, но и между собой.
Ближе к ночи народ собирался в центре Москвы, на проезжей части улицы Горького, у Моссовета, на Пушкинской площади, на проспекте Маркса и в других местах. В основном это была молодежь, хотя иногда в толпе можно было встретить и пожилых людей, любителей поспорить. Доморощенные дискуссии возникали на каждом шагу и по любому поводу, кроме, пожалуй, политики. Во-первых, боялись, а главное – в чистом виде ей не очень-то интересовались. А на самом деле политический характер окрашивал любые споры, будь то литература, живопись, мода, не говоря уже о музыке, особенно о джазе. Джаз, возникший в начале двадцатого века в самых низах общества Соединенных Штатов, в негритянских кварталах, в портовых публичных домах, потом исполнявшийся на похоронах и на свадьбах, в кабачках и на дешевых дансингах, уже к 1960-м годам достиг высот филармонического искусства, перешагнув расовые и национальные рамки, став явлением мировой культуры. Но в сознании обывателей, незнакомых с самобытным наследием джаза, он оставался развлекательным, прикладным искусством. И для людей, склонных по тем или иным причинам причислять себя к элитарной части общества, джаз долго был музыкой второго сорта по сравнению с классической музыкой.
До фестиваля многие профессиональные советские композиторы и музыковеды ругали джаз, в общем-то не имея о нем представления. В этом вопросе они полностью были под влиянием советской пропаганды и относились к нему как к вредному и чуждому явлению или, в лучшем случае, как к низкосортной ресторанной музыке.
«Проклятие» на весь джаз наложил еще в 1928 году Максим Горький, назвав его «музыкой толстых», подразумевая буржуев. Пролетарский писатель довольно рано связал себя с большевистской фракцией РСДРП, по его словам, единственных и до конца последовательных революционеров. Своим творчеством Горький утверждал коммунистическую идеологию, хотя во многом не соглашался с экстремизмом большевизма. Всем известны его споры с Лениным. Еще в1903 году Горький разорвал свой брак с первой женой Е. П. Пешковой. Его гражданской женой стала актриса МХАТа Андреева (псевдоним Марии Федоровны Юрковской), вхожая в узкий круг большевиков (Ленин, Красин, Бауман и др.) и способствовавшая тому, что ее поклонник и меценат Савва Морозов давал бесконечные денежные субсидии большевикам. У Горького тогда присутствовал меркантильный интерес: он хотел, чтобы во МХАТе шли его пьесы. Того же хотели и большевики исходя из общественной направленности его произведений. И этого Андреева добилась, хотя многие актеры противились горьковскому репертуару.
Далее я себе позволю привести еще одну выдержку из книги «Козел на саксе».
