…В Федерации Юга эмоции под замком. Друзей мало, близких – единицы. Люди боятся заводить семьи, боятся радоваться жизни. По большому счету, никто и не пробовал этого делать, радоваться жизни, в том смысле, о котором я говорю. Семьи существуют, но многие из них похожи на похоронные процессии. У других семейный очаг тлеет, грозя в любой момент вспыхнуть настоящим пламенем и испепелить отношения, и без того висящие на волоске. Лишь единицам удалось сохранить в своих семьях мир, спокойствие и главное – любовь. Но стоит им выйти за порог дома, как они тут становятся мрачными, озлобленными и до ужаса равнодушными. Работа во всех госорганах построена таким образом, чтобы свести к минимуму общение сотрудников. Каждый сам по себе. Порой удивляешься, как в таких условиях люди влюбляются и рождаются дети? Если это и происходит, что вполне возможно, то как им удается скрывать свои чувства и последствия этих чувств? Я не понимаю. Я еще никогда не был влюблен.
…Моя мама всегда была для меня загадкой. В то время как отец олицетворял собой обыденность и здравый смысл, она оставалась чем-то непостижимым. Работа в Министерстве обороны отнимала все ее время, оставляя мне лишь редкие крохи внимания.
Отец же был моим проводником в мир. Он учил меня жизни, делился своим опытом, был моим другом и защитником. Лишь один раз он привел меня в Министерство устранения разногласий, и с тех пор я мысленно поселил его там, не зная о его настоящей профессии.
Их отношения всегда были странными. Не враждебными, но и не наполненными любовью. Скорее, они напоминали двух квартирантов, делящих одну жилплощадь. Я не знал, что их связывает, и даже сомневался, была ли их связь вообще.
Однажды отец просто исчез. Мать даже не заметила его отсутствия. Спустя полгода та же участь постигла и ее. Никто не объяснил мне, что произошло и куда они пропали.
После их исчезновения меня забрали в детский дом, где я и жил до армии.
В армии мои способности к письму и четкому изложению мыслей не остались незамеченными. После увольнения я поступил в государственную службу.
Часто я задаюсь вопросом: что, если бы я был таким же «серым человечком», как и большинство жителей Федерации Юга? Скорее всего, моя судьба свелась бы к бессмысленному существованию в рядах армии. Ведь в нашем мире нет места тем, кто не служит государству.
Мои воспоминания оборвались…
…когда Либеро щелкнул пальцами перед моим лицом.
– С тобой все в порядке? – тихо спросил он, наклоняясь ко мне со своего места.
Я удивленно посмотрел на него, несколько секунд переваривал его слова, а затем резко ответил:
– Да, все нормально!
Я потер глаза пальцами.
– Хорошо. Тогда, Эдмунд, добро пожаловать в наш союз, – перебил мое недоумение Реймонд. – Я коротко расскажу тебе, кто мы такие, – произнес он, но, заметив недоумение на моем лице, добавил: – Я понимаю, ты боишься.
Реймонд встал со своего места и подошел к единственному широкому, почти на весь зал, окну. Это было панорамное окно дугой. Его взгляд устремился в ночное небо. Там из Галактики на него смотрели миллиарды увлеченных «глаз», искорок надежд. И казалось, это были те самые материализованные слова, которые он собирался мне говорить. Казалось, Реймонд выбирал, какое лучше употребить. Даже сидя на своем месте, я видел, как свет от далеких звезд блестит в его глазах. В этот момент наступившей короткой тишины мы все поняли, насколько эта ночь была необыкновенной.
– Да-с…, – протянул лидер движения вундеркиндов. – Похвалиться стойким терпением мы не можем. У нас практически нет терпения. Разве что у Ариэль. Она спокойна, как слон, хотя и не знает, кто это такой. Я хотел сказать, что мы не собираемся терпеть режим Верховного президента Висы.
«А куда вы денетесь», – подумал я и чуть не ухмыльнулся. Хотя я этого и не сделал, но мне стало стыдно. Лицо покраснело, но виду я не подал и продолжал внимательно слушать Реймонда.
– В стране хаос, голод, разрушения и нищета, но тем не менее, Министерство обороны во главе с Верховным комендантом и Верховным президентом Виса умудряются держать власть в руках, – рассказывал Рей. – Мы хотим изменить все это, чтобы люди жили с ответственностью за свое будущее, были свободными и справедливыми.
Он медленно закрыл глаза, и я почему-то подумал, что он в тот же миг представил свой мир в мечтах. Хотя открыто я не выражал сарказма, нахмурить брови мне пришлось. Вернее, это вышло инстинктивно. Мне не хотелось этого делать, ведь собравшиеся люди все видят, и такое «замечание» как минимум некрасиво. Однако я не мог себя сдерживать. Я нахмуривал брови невольно каждый раз, когда слышал то, во что мой мозг отказывался верить: «Ответственность? Справедливость? Свобода? А эти термины вообще существуют в нашем лексиконе?».
– Не бойся, это вполне реальные вещи, Эд, – неожиданно заговорил Либеро рядом со мной и здорово меня перепугал.