Борзовский, продолжая читать, уже и сам заглядывал, сколько еще осталось страниц. Наконец он умолк и некоторое время сидел согнувшись, глядя в пол. Потом сказал:
— Ну, друзья, теперь жду вашего беспощадного суда!
Наступило молчание. Светлана сосредоточенно глядела в окно. Пухов взглядом взывал к Валентину, но тот сделал вид, что не замечает этого. Тогда Пухов шагнул на середину комнаты:
— Рассказ, уважаемый Никифор Степанович, по-моему, очень сильный. Правдиво отражает быт и нравы лесничих. Позволю себе сделать автору только одно критическое замечание, вернее — задать ему вопрос… Извини, но ты сам просил об этом. Я, например, не совсем уловил: почему именно порывает молодая героиня с любимым?
— Он подонок и алкаш, ее любимый. Разве герой нашего времени таков? Разве ему мы, молодежь, должны подражать? — спросила Светлана и с недоумением взглянула на автора.
Тот ответил не сразу, продолжая безразлично рассматривать пол:
— Никто не понимает меня. Я не хочу примитивно учить кого бы то ни было, а хочу просто свободно мыслить и любить своих героев. — Борзовский обиделся и умолк.
Пухов предложил выпить за творческие удачи.
— Лучше за любовь, — перебил его Борзовский и натужно улыбнулся Светлане.
— А с чем ее едят, эту любовь? — чавкая, поинтересовался Пухов и добавил: — Я лично сторонник сексуальной революции.
— А что скажешь ты, Светлана, о любви?
— Здесь не место и не время говорить об этом. Думаю, что любовь дана не всякому, — поднимаясь со стула, ответила Светлана, она сожалела о зря потраченном времени и мысленно ругала Валентина за его приглашение на встречу со «знаменитым писателем».
Она шепнула Валентину: «Пошли отсюда». Он тихо ответил: «Сейчас пойдем». Пухов крикнул:
— Кончайте интим, идите в массы! — и включил магнитофон.
Модные ритмы сменяли друг друга, и Борзовский пригласил Светлану на танец. Она отказалась — ей уже нужно было уходить — и стала собираться. Обиженный Борзовский с кислой миной на лице в одиночестве встал у окна и, заложив за спину руки, покачивался, поднимаясь и опускаясь на носках. Все произошло внезапно. Обозленный Пухов бесцеремонно схватил Светлану за руку и насильно потащил танцевать, сильно прижал ее к себе, тяжело дыша в лицо перегаром.
— Отпусти меня, я не хочу с тобой танцевать, — высвобождаясь из его рук, сказала Светлана.
Но он еще крепче прижал ее к себе, легко приподнял и смачно поцеловал в губы.
Валентин бросился к Пухову, дернул его за руку, и когда тот ослабил свои объятия, Светлана высвободила правую руку и наотмашь ударила обидчика по щеке.
— Эта пижонесса избила меня, как самого паршивого пса, — растирая щеку рукой, бросил Пухов.
— Альберт, ты должен извиниться, — сказал Борзовский, но Пухов показал ему кулак и прошипел:
— Ты что ерзаешь, как клоп под одеялом? Гляди, раздавлю!
— Или ты, подонок, сейчас же извинишься, или я исполосую тебя, как…
Валентин, не договорив, сорвал со стены висевшую на гвозде старую кожаную плетку и двинулся к Пухову. Тот медленно отступал от Валентина. Валентин увидел в его всегда наглых глазах растерянность, потом она сменилась страхом, обыкновенным страхом. Припертый к стене Пухов внезапно рухнул на колени и, паясничая, запросил нижайшего прощения у прекрасной Дульцинеи.
Светлана сдернула с вешалки свой плащ и выскочила из дома. Когда захлопнулась дверь за Валентином, Борзовский прокричал ему вслед:
— Дуй, апостол, попутного тебе ветра! — и в бессильной злобе грязно выругался.
— Шерсть у тебя на загривке улеглась? Плюнь ты на этого дурака, и давай выпьем за твои литературные успехи, — предложил Пухов.
— Презренного металла привез? — деловито поинтересовался Борзовский.
Пухов выпил, закусил колбасой и лишь после этого утвердительно кивнул.
— Почем?
— Десятка грамм.
— Помереть можно! Красная цена — пятерка! — воскликнул Борзовский.
Он поднялся со стула и потянулся к зонту.
— Помни, мы с тобой одной веревочкой связаны, — угрожающе предупредил он, но Пухов молчал, уставившись тяжелым взглядом на глиняную собаку, и думал о своем. Думы его были горькими: из института выгнали, гонит его и Малявка из этой хаты, и только в казенном доме, наверное, ждут его… Нужно бежать из Зареченска на Алтай, к отцу, но вначале следует набить мошну, его духовный наставник Борзовский сам не забывает же об этом.
— Окончательная цена шесть, — услышал он новое предложение Борзовского.
— Не пойдет, — ответил Пухов и вновь потянулся к бутылке.
— Мои дантисты больше семи не платят, — ответил Борзовский и направился к двери.
У порога остановился, ожидая, что Пухов задержит его, но тот даже не повернул головы и затянул частушку:
— Замолчи! Семь! — крикнул Борзовский, и когда Пухов не ответил, он вышел в сени, громко хлопнув дверью. Постоял, ожидая, что Пухов проводит его, и, не дождавшись, вернулся в дом: без золота он не мог возвращаться в Москву.
Хозяин сидел в той же позе, глядя в выпученные глаза пятнистой собаки.
