Не сделав ни шага, она лишь обернулась, чтобы посмотреть на отца и на Руфь, которая стояла, трепеща от страха перед пропастью. Ни спокойная чистая жизнь, ни глубокое молчание не могли стереть прошлого даже в душе. Давний грех не утонул в морской пучине, но в эту минуту, когда водная гладь казалась безмятежной и бескрайней, он восстал во всем черном ужасе и посмотрел в лицо пустыми глазницами. Кровь прилила к голове и создала в ушах шум кипящей воды, отчего первые слова мистера Брэдшо не проникли в сознание. Впрочем, понять его было нелегко: в припадке гнева он говорил невнятно и резко. Но ей и не нужно было ничего слышать, она и так все знала. Руфь осталась стоять в той же позе, в которой встретила хозяина, бессловесная и беспомощная. Когда способность слышать вернулась (как будто звуки приблизились и стали более отчетливыми), мистер Брэдшо говорил:
– Если существует на свете грех, который я презираю и ненавижу всей душой, то это распутство. Оно включает все остальные грехи. Вы явились к нам лживо и лицемерно, обманув всех. Верю, что Бенсон не знал правды. Ради него самого хочу верить. А если он допустил вас в мой дом обманом, то благодеяние за счет других дорого ему обойдется. Вы… Весь Эклстон только и делает, что обсуждает ваш разврат!
Мистер Брэдшо задыхался от возмущения. Руфь стояла молча и неподвижно. Голова ее поникла, глаза наполовину прикрылись дрожавшими веками, руки тяжело и безвольно повисли вдоль тела. Наконец она собралась с силами и с трудом, едва слышно пролепетала:
– Я была очень молода.
– Тем больше позора, тем глубже вина! – воскликнул мистер Брэдшо, словно обрадовавшись, что та, которая так долго не решалась возразить, отважилась сопротивляться. Но здесь, к его огромному удивлению (ибо в праведном гневе он совсем забыл о присутствии дочери), Джемайма вышла из алькова и окликнула:
– Папа!
– Молчи, Джемайма! С каждым днем ты становишься все более дерзкой и непослушной. Теперь знаю, кого за это благодарить. Когда в моем доме прижилась порочная женщина, стало возможно любое зло, любое растление, любое разрушение…
– Папа!
– Ни слова больше! Если в своей непокорности желаешь слушать то, что приличной молодой леди знать не положено, то замолчишь по моему повелению. Единственная польза для тебя – это предупреждение. Посмотри на эту женщину, – он ткнул пальцем в Руфь, а та, с каждой секундой все больше бледнея, лишь еще ниже склонила голову, как будто движение могло избавить от безжалостного указания. – Посмотри на эту женщину, падшую задолго до твоего возраста. Долгие годы она лицемерила! Если когда-нибудь ты или кто-то еще из моих детей испытывал к ней симпатию, немедленно стряхните ее с себя, как святой Павел стряхнул змею! Стряхните в огонь!
Задохнувшись, мистер Брэдшо умолк. Тяжело дыша, Джемайма подошла к бледной как мел Руфи, сжала ее безжизненно висевшую ладонь так крепко, что синяк сохранился на несколько дней, и заговорила вопреки отцовской воле:
– Послушайте, папа, вы не сможете заставить меня молчать. Я ненавидела ее всей душой – да простит меня Господь! – но теперь готова защитить. Я ненавидела ее, а потом ненависть переросла в презрение, но сейчас нет и презрения, дорогая Руфь.
Последние слова прозвучали с бесконечной нежностью вопреки яростному взгляду и требовательному жесту отца.
– Так вот, папа: то, о чем вы узнали только что, мне известно давно, чуть ли не год назад. Время тянется так медленно! Я в ужасе отпрянула и могла бы заговорить уже тогда, если бы не побоялась, что делаю это не из благих побуждений, а чтобы удовлетворить собственное ревнивое сердце. Да, отец, чтобы доказать свое право на защиту, готова признаться, что сгорала от ревности. Один человек… о, отец, не заставляйте говорить все! – Джемайма покраснела еще гуще, но умолкла всего на миг, не больше. – Я следила за Руфью глазами дикого зверя. Если бы заметила малейшее нарушение в исполнении долга, тень неправды в словах или действиях, если бы женский инстинкт увидел крошечное затмение чистоты в мыслях, словах или взглядах, то прежняя ненависть вспыхнула бы с силой адского огня! Презрение переросло бы в отвращение – вместо жалости, вновь зарождающейся любви и глубокого уважения. Вот, отец, мое свидетельство!
– Я скажу, чего стоит твоя защита, – тихо заговорил мистер Брэдшо, давая гневу возможность вскипеть. – Она лишь доказывает, насколько глубоко в моем доме укоренился принесенный этой распутницей грех. Эта женщина явилась к нам с невинным видом и умело, искусно раскинула сети. Она превратила истинное в ложное, а ложное в истинное, научила вас сомневаться в существовании в мире порока и смотреть на порок как на добродетель, подвела к краю глубокой пропасти, дожидаясь первой возможности столкнуть вниз. А я ей поверил! Поверил и приютил!
– Я поступила очень плохо, – пробормотала Руфь, но так тихо, что, подстегивая себя, мистер Брэдшо не услышал ее слов.
– Я встретил и приютил ее. Обманулся настолько, что позволил ублюдку… не могу даже думать о нем!
