– Лео! – Руфь чуть отстранила сына и приготовилась в едином порыве высказать все и сразу. – Послушай меня внимательно.
Мальчик стоял неподвижно и едва дышал, испуганно глядя в лицо матери.
По дороге из дома мистера Брэдшо Руфь в отчаянии решила назвать себя тем самым грубым, унизительным словом, которым назвали бы ее другие: пусть сын услышит оскорбление в адрес матери из ее собственных уст, но его присутствие – а он, несмотря на все несчастья, по-прежнему оставался для нее чистым и святым созданием – внезапно отрезвило и успокоило. Оказалось, что нелегко найти правильные, достойные слова, чтобы открыть ту правду, которую ему предстояло узнать в первую очередь от нее.
– Лео, милый, я, когда была очень молодой, совершила плохой поступок. Думаю, что Бог, которому все известно, осудит не так строго, как люди. Но я очень согрешила – таким образом, который ты пока не можешь понять. – Она увидела на щеках сына румянец – первый признак того стыда, который останется с ним на всю жизнь. – Люди такие грехи никогда не забывают и никогда не прощают. Скоро услышишь, как меня называют самыми плохими, жестокими, грязными словами – сегодня их услышала я. И тебе придется принять их со смирением, ибо в них есть правда. Не позволяй сыновней любви убедить себя в том, что я была права… О чем это я? – внезапно спросила себя Руфь, на миг забыв обо всем, что только что сказала и еще собиралась сказать.
Увидев на лице сына выражение недоумения, стыда и негодования, она продолжила торопливо, словно опасаясь, что закончить не хватит сил:
– И это, Леонард, далеко не все. Самое главное наказание еще впереди: мне предстоит увидеть, как ты страдаешь от моего прегрешения. Да, милый! О тебе, ни в чем не повинном ребенке, люди будут говорить постыдные слова, так же как и обо мне, виновной. Будут безжалостно твердить, что до твоего рождения мать не была замужем…
– Не была замужем? Значит, ты не вдова? – ошеломленно спросил мальчик, только сейчас осознав истинное положение вещей.
– Нет! Да простит меня Господь и поможет! – воскликнула Руфь, уловив на лице сына тень презрения и почувствовав попытку освободиться из объятий. То и другое продолжалось лишь мгновение и тут же исчезло, однако Руфь стыдливо закрыла лицо ладонями и в отчаянии воскликнула: – О, почему же я не умерла в младенчестве, у материнской груди!
– Мама, – негромко позвал Леонард и робко положил ладошку на руку матери, но та отпрянула и зарыдала еще громче. Сын повторил громче и подошел ближе, хотя Руфь этого не заметила. – Дорогая мамочка, – назвал он ее тем ласковым словом, от которого старался отвыкнуть как от недостаточно мужественного. – Моя любимая, милая, хорошая мамочка! Я им не верю, не верю, не верю!
Мальчик расплакался, и Руфь крепко его обняла и принялась утешать, как маленького.
– Тише, Лео, тише, дитя мое! Я испугала тебя! Причинила боль! Да что же я за мать! – воскликнула она в горьком раскаянии.
– Нет, мама, – возразил сын, перестав плакать и серьезно, совсем по-взрослому взглянув на нее. – Ты всегда была и остаешься для меня лучшей на свете. Никому не поверю! Не поверю и расправлюсь с каждым, кто скажет про тебя плохо!
Ребенок решительно сжал кулачки, а Руфь проговорила самым нежным и печальным голосом:
– Не забывай, милый: все, что я сказала, правда.
Леонард крепко обнял матушку и спрятал лицо у нее на груди. Руфь чувствовала судорожное дыхание сына, но не находила слов утешения. О, лучше бы они оба умерли!
Мальчик, изнеможденный, застыл и лежал так тихо и неподвижно, что Руфь испугалась. Ей очень хотелось, чтобы сын что-нибудь сказал, но было страшно услышать первые слова. В порыве нежности она принялась целовать его волосы, лицо, даже одежду, не переставая что-то тихо и невнятно бормотать.
– Леонард, сынок, – наконец попросила Руфь. – Посмотри на меня! Подними голову!
Но мальчик только крепче прижимался к матери и продолжал прятать лицо.
– Дитя мое! – взмолилась матушка. – Что же я могу сказать или сделать? Если скажу не обращать внимания, то это будет неправдой. Я навлекла на тебя позор и несчастье – позор из-за меня, матери, но в глазах Господа ты не стал хуже. – Руфь заговорила так, как будто нашла единственно верные слова, способные принести силу, утешение и покой. – Помни об этом всегда. Помни, когда придет время испытаний. Люди будут оскорблять тебя за то, в чем нет твоей вины, но ищи помощи в милосердии и справедливости Божьей. И хотя мой грех сделает тебя отверженным среди людей… О, дитя мое! – Она почувствовала поцелуй, словно сын попытался молча утешить ее, и сочувствие дало силы продолжать. – Не забывай, мой хороший, что только собственный грех способен уронить тебя в глазах Всевышнего.
Руфь настолько ослабла, что почти разомкнула объятия. Сын в страхе взглянул на нее, принес стакан воды и плеснул в лицо, потом, испугавшись, что матушка умрет и оставит его одного, принялся называть ее самыми ласковыми именами и умолять открыть глаза.
