При столь грубом упоминании Леонарда Руфь впервые с начала экзекуции подняла глаза. Зрачки расширились словно в ожидании новой агонии. Выражение такого же бесконечного ужаса мне приходилось видеть в глазах несчастного бессловесного животного и лишь пару раз на лицах людей. Молю Бога, чтобы больше никогда его не встретить! Джемайма почувствовала, как рука, которую сжимала, пытается освободиться. Сплетя пальцы, Руфь вытянула руки перед собой и немного откинула голову. Поза ее свидетельствовала о глубочайшем страдании.
Мистер Брэдшо продолжал:
– Это порождение зла и позора втерлось в доверие к моим невинным детям! Надеюсь, они не приняли скверну.
– Нестерпимо! Нестерпимо! – слабым голосом проговорила Руфь.
– Нестерпимо! – презрительно повторил мистер Брэдшо. – Нет, мадам, придется стерпеть. Полагаете, ваше дитя сможет избежать тяжких последствий своего рождения? Надеетесь уберечь его от унизительных издевательств? Верите, что он и впредь сможет равняться с другими мальчиками, не запятнанными грязью грешного появления на свет? Каждый житель Эклстона узнает, кто он такой. Неужели считаете, что кто-то удержится от порицания? Тоже мне – «нестерпимо»! Прежде чем грешить, следовало задуматься, сможете ли вынести последствия греха, представить, как глубоко ваш отпрыск погрязнет в презрении – так, что единственным избавлением для него станет смерть из-за собственной матери.
И здесь Руфь заговорила, мгновенно превратившись в загнанное в ловушку дикое животное:
– Прошу Господа защитить моего ребенка от такой судьбы. Молю его помочь мне. Я – мать, а потому взываю к Божьей помощи в том, чтобы сохранить сына в его милостивой заботе и воспитать в страхе Божьем. Пусть весь позор падет на меня: я заслужила кару, – но он… он невинен и добродетелен.
Руфь схватила шаль и трясшимися пальцами завязала ленты шляпки. Что, если Леонард узнал о позоре от чужих людей? Как потрясение повлияло на сознание? Надо немедленно его увидеть, встретить взгляд, понять, не отвернулся ли он от нее. Сердце могло ожесточиться от унизительных насмешек.
Джемайма стояла молча, охваченная глубочайшей жалостью. Горе оказалось превыше ее сил. Несколькими легкими движениями она расправила складки на платье Руфи. Та не заметила, зато мистер Брэдшо вновь вышел из себя, грубо схватил гувернантку за плечи и вытолкнул из комнаты. Из коридора, а потом с лестницы донеслись ее отчаянные рыдания. Увы, горе жертвы лишь обострило мстительную ненависть палача. Распахнув входную дверь, мистер Брэдшо процедил сквозь зубы:
– Если вы или ваш ублюдок вновь оскверните мой дом, выдворю с полицией!
Если бы он видел лицо Руфи, то ни за что не произнес бы последних слов.
Пока Руфь брела по знакомым улицам, каждый звук и каждую картину она воспринимала по-новому. Казалось, все вокруг кричит о позоре сына. Она шла, низко склонив голову и сгорая от страха, что, прежде чем вернется к своему мальчику, ему уже расскажут, кто она такая и что его ждет. Страх был диким и неразумным, однако впился в душу так крепко, как будто имел веское основание. Нашептанный миссис Пирсон и подтвержденный рядом мелких обстоятельств секрет действительно быстро распространился по городу задолго до того, как достиг ушей мистера Брэдшо.
В ту минуту, когда Руфь подошла к дому, дверь открылась и на улицу вышел Леонард – в ожидании чудесного дня счастливый и сиявший, как ясное летнее утро. На нем был новый костюм, который с гордой любовью она ему сшила. Шею украшала синяя лента, которую Руфь специально приготовила, с улыбкой ожидая увидеть, как замечательно синий цвет оттенит смуглую кожу. Она тут же схватила сына за руку и без единого слова повернула к дому. Выражение лица матери, резкое движение, молчание испугали мальчика, но он не остановился, не спросил, что случилось. Открыв дверь, Руфь хрипло произнесла одно-единственное слово: «Наверх» – и повела в свою комнату. Заперев дверь, поставила сына перед собой, положила руки ему на плечи и с невыразимым страданием заглянула в глаза. И вот, наконец, она попыталась заговорить. Попытка стоила невероятного, доходившего почти до конвульсий физического усилия, но речь не поддавалась. Лишь заметив на лице мальчика выражение ужаса, Руфь обрела голос. Больше того, ужас изменил слова, которые она собиралась произнести. Она обняла сына, привлекла к себе и спрятала лицо на его плече.
– Ах, мой бедный, бедный мальчик! Лучше бы я умерла! Умерла в невинном девичестве!
– Мама, мама! – заплакал Леонард. – Что случилось? Почему ты выглядишь такой больной и несчастной? Почему называешь бедным мальчиком? Разве мы не пойдем на холмы? Я не расстроюсь, мамочка, только прошу: не дыши так тяжело и не дрожи. Может быть, ты заболела? Давай позову тетушку Фейт!
Руфь встала, поправила упавшие на лицо волосы и, задумчиво посмотрев на сына, попросила:
– Поцелуй меня, мой милый Лео, поцелуй так, как прежде!
Мальчик бросился в объятия к матери, изо всех сил прижался к ней, и детские нежные губки коснулись ее губ, словно в последнем поцелуе.
