Когда Руфь немного пришла в себя, сын помог ей добраться до кровати. Она лежала неподвижно, словно мертвая, и сама почти не сомневалась, что уже при смерти. Чтобы в последний раз увидеть сына, она с трудом открыла глаза и обнаружила Леонарда бледным, охваченным ужасом. Жалость заставила забыть о себе и сделать так, чтобы мальчик не увидел смерти, если конец действительно настал.
– Иди к тетушке Фейт! – прошептала Руфь. – Я устала и хочу спать.
Леонард медленно, неохотно поднялся. Она постаралась улыбнуться, чтобы последние минуты остались в памяти сына теплыми и светлыми, проводила взглядом до двери, увидела, как он в нерешительности остановился, вернулся и тихо, с тревогой спросил:
– Мамочка, а они будут говорить мне об… этом?
Руфь закрыла глаза, чтобы в них не отразилось вызванное вопросом безысходное, острое как нож отчаяние. Леонард задал вопрос с детским желанием избежать болезненных и таинственных тем, а не из возникшего так рано и так внезапно личного стыда, и она ответила:
– Нет. Можешь быть уверен, что об этом не заговорят.
Леонард ушел. Сейчас Руфь с благодарностью приняла бы утрату сознания. Небольшая речь отняла слишком много умственных, душевных и физических сил. Мистер и мисс Бенсон никогда не заговорят с мальчиком на тяжелую тему, но только в их доме он будет избавлен от того, чего уже научился бояться. В уме страдавшей матери промелькнули все формы позора и посрамления, способные затронуть любимого сына. С той минуты, когда встретила Леонарда возле дома, Руфь держала себя в руках, и вот сейчас наступила реакция. Его присутствие держало сознание в равновесии, а теперь явственно проявился обратный эффект. Несмотря на затмивший рассудок туман, в воспаленном уме мелькали всевозможные причудливые планы, искушая казавшимися разумными мелкими импульсивными действиями, вместо того чтобы предоставить покой и отдых. Постепенно все желания и стремления сконцентрировались в одной точке. Что она принесла и еще могла принести Леонарду, кроме вреда? Если вдруг пропадет, исчезнет из виду, удалится неизвестно куда, как будто умрет, то, может быть, жестокие сердца смягчатся и сжалятся над сыном – в то время как постоянное присутствие матери лишь обострит память о его рождении? Так Руфь рассуждала в горячечном бреду и строила планы.
Леонард бесшумно спустился, чтобы найти укромный уголок и спрятаться. В доме стояла полная тишина. Мисс Бенсон решила, что запланированная экспедиция состоялась, и представляла, как Руфь с сыном гуляют по залитым солнцем холмам. После очень раннего обеда она отправилась на чай к жене фермера, что жил в двух-трех милях от города. Мистер Бенсон планировал поехать вместе с ней, однако получил от мистера Брэдшо записку с особенно властным распоряжением явиться для беседы и изменил намерение. Салли занималась уборкой в кухне и производила такой шум, что он мог бы сравниться с работой конюха в конюшне. Леонард вошел в гостиную и спрятался за старомодным диваном, намереваясь с детским самозабвением излить горе в слезах.
Мистера Бенсона проводили в личный кабинет мистера Брэдшо. Хозяин мерил комнату быстрыми шагами, так что сомнений в возбужденном, гневном состоянии не оставалось.
– Присаживайтесь, сэр! – не столько пригласил, сколько приказал он гостю, кивком указав на стул.
Мистер Бенсон сел, а сам мистер Брэдшо еще несколько минут продолжал молча ходить, потом, наконец, остановился прямо перед пастором и голосом, которому тщетно пытался придать спокойствие, с пылавшим от сознания собственных ошибок лицом (а ошибки были настоящими и нешуточными), заговорил:
– Мистер Бенсон, я пригласил вас, чтобы спросить – хотя разгневан одним лишь предположением, – была ли вам известна правда о женщине, что живет под вашей крышей. Заранее прошу прощения, если вы пребываете в неведении, как и я сам еще вчера.
Ответа не последовало. Мистер Бенсон сидел, уставившись в пол, не задавая вопросов, не проявляя интереса или недовольства. Мистер Брэдшо внимательно посмотрел на гостя и даже в гневе топнул, однако едва собрался заговорить, как мистер Бенсон поднялся – маленький, тщедушный, горбатый старик перед нависавшим над ним крепким, полным сил мужчиной – и простер руку, как будто пытаясь отвести возможные возражения:
– Выслушайте меня, сэр! Никакие обвинения не заденут меня больнее собственной совести. Ни одно обличение словом или делом не сравнится с многолетним самобичеванием за участие в обмане, пусть и с благой целью…
– С благой целью? Что же дальше?
Обжигающее презрение, с которым мистер Брэдшо произнес эти слова, удивило его самого силой осуждения, но мистер Бенсон поднял печальные глаза и веско повторил:
