Мистер Бенсон счел знак хорошим и осмелился продолжить:
– Да, Руфь. Вы сама это знаете. Возможно, сейчас сознание переполнено другими мыслями, но знаете, что мы вас любим и ничто не сможет убить нашу любовь. Даже не думайте о том, чтобы нас покинуть. Да и не подумали бы, если бы не тяжелое состояние.
– Вы знаете, что произошло? – тихим хриплым голосом спросила Руфь.
– Все знаю, – ответил мистер Бенсон. – Но для нас ничего не изменилось. С какой стати?
– Ах, неужели вы не поняли, что мой позор раскрыт? – разрыдавшись, воскликнула Руфь. – Теперь я должна покинуть вас и сына, чтобы избавить от стыда!
– Ни в коем случае! Покинуть Леонарда вы не имеете права. Да и куда пойдете?
– В Хелмсби. Сердце мое разбито, но я должна уйти ради сына. Уверена, что так нужно, – она неудержимо плакала, но мистер Бенсон верил, что слезы принесут облегчение разуму. – Да, сердце разбито, но мне нужно уйти.
– Посидите здесь еще немного, – попросил пастор и пошел на кухню, откуда вскоре вернулся с чашкой чая и тостом, не сказав Салли, кому предназначено легкое угощение. – Выпейте! – потребовал он таким тоном, каким ребенка заставляют принять лекарство. – И съешьте тост.
Руфь схватила чашку и лихорадочно осушила, однако первый же кусок тоста встал поперек горла.
– Не могу, – призналась она, послушно повторив попытку, но в итоге отложила хлеб. В голосе послышались прежние интонации, она вновь заговорила мягко и ровно, а не тем резким, пронзительным голосом, который звучал поначалу.
Мистер Бенсон сел рядом.
– Ну а теперь нам пора немного побеседовать. Хочу понять, в чем заключался ваш план. Где находится Хелмсби и почему вы решили ехать именно туда?
– Это то место, где жила моя матушка, – ответила Руфь. – Да, жила до того, как вышла замуж за отца. А ее везде очень любили. Вот я и подумала, что, может быть, ради ее памяти кто-нибудь даст мне работу. Собиралась сразу открыть правду, – потупив взор, добавила она, – но все же надеялась, что кто-нибудь сжалится. Готова делать что угодно, я многое умею. – Она внезапно подняла глаза. – Могу полоть грядки, если не захотят пустить в дом. Но, может, кто-нибудь ради матушки… О, милая, дорогая мама! Знаешь ли, где я и что я? – Руфь снова бурно разрыдалась.
Сердце мистера Бенсона разрывалось от жалости, но он заговорил властно и даже строго:
– Руфь! Ведите себя тихо и спокойно. Не могу выносить истерик. Выслушайте меня. Мысль о Хелмсби оказалась бы хорошей, если бы было правильно покинуть Эклстон, но не думаю, что это так. Уверен, что разлука с Леонардом ляжет на вашу совесть тяжким грехом. Вы не вправе разорвать ту связь, которой вас соединил Господь.
– Но ведь если я останусь здесь, все будут помнить о позоре его рождения, а если исчезну, смогут забыть…
– Или не смогут. Если уедете, мальчик опечалится и заболеет. А вы – та, кого Бог наградил даром утешения и нежным терпением в уходе, – бросите ребенка на чужих людей. Да, знаю! Но при всей нашей любви мы все-таки остаемся посторонними, особенно в сравнении с матерью. Мальчик может обратиться к греху, и тогда потребуется долготерпение и спокойное родительское участие. А где будете вы? Никакой ужас перед стыдом – не только своим, но даже его – не дает права отказаться от ответственности.
Мистер Бенсон внимательно наблюдал за Руфью и видел, что она начала поддаваться убеждению.
– К тому же прежде мы шли по ложному пути. Это моя вина, моя ошибка, мой грех: я должен был принять верное решение. А теперь давайте признаем правду и будем твердо ей следовать. Новой вины на вас нет, больше вам не в чем раскаиваться. Старайтесь оставаться смелой и стойкой. Ответ предстоит держать перед Богом, а не перед людьми. Позор от того, что мир узнает о вашем грехе, ничтожен по сравнению с испытанным во грехе стыдом. На том пути, по которому мы пошли, слишком боялись людей и совсем не боялись Бога. А теперь храбро смотрите вперед. Возможно, придется заняться самой низкой работой, даже ниже, чем прополка, – добавил мистер Бенсон с мягкой улыбкой, на которую потрясенная Руфь не смогла ответить. – Больше того, не исключено, что некоторое время придется подождать: поначалу никто не захочет воспользоваться вашими услугами. Все могут отвернуться и разговаривать сквозь зубы. Готовы ли принять такое обращение кротко, как справедливое и разумное наказание Господне? Не ощущая гнева и нетерпения – а время обязательно настанет, говорю это как слышавший Слово Божие – в ожидании того момента, когда он, очистив вас, словно огнем, проложит прямой путь? Дитя мое, Христос поведал нам о бесконечной милости Господа. Хватит ли вам веры, чтобы сохранить твердость и смело идти по дороге терпения и страданий?
До этого момента Руфь слушала молча, но прямой вопрос побудил ответить.
– Да! – произнесла она внятно. – Надеюсь и верю, что смогу остаться стойкой в отношении себя, так как согрешила. Но Леонард…
Она посмотрела на учителя.
– «Но Леонард», – повторил мистер Бенсон. – Да, это тяжело, Руфь. Признаю, что мир жесток к таким детям, как ваш сын.
Он задумался, подыскивая достойное утешение, и продолжил:
