Каждый вечер мистер и мисс Бенсон думали, что худшее уже позади, но новый день приносил еще более суровые испытания. Не встретившись со всеми знакомыми, они не могли предположить, насколько изменится к ним отношение. В ряде случаев общение практически прекращалось, отчего мисс Бенсон искренне негодовала, поскольку принимала отчуждение значительно острее брата. Его главным огорчением стал разрыв с семейством Брэдшо. Несмотря на тревожившие чувствительную душу обиды (которые он забыл, а помнил только добро), эти люди оставались давними друзьями, добрыми, пусть и высокомерными благодетелями. Помимо семьи, они представляли главный личный интерес. По воскресеньям пастор болезненно переживал пустоту длинной массивной скамьи, а мистер Брэдшо, хотя при встрече лицом к лицу с мистером Бенсоном холодно ему кланялся, всеми силами старался выразить презрение. Все, что происходило в некогда близком и открытом доме, теперь стало тайной за семью печатями. Если что-то удавалось услышать, то лишь случайно и отрывочно. На пике разочарования мистер Бенсон вдруг встретил Джемайму на углу улицы. Пока он в растерянности решал, как ее приветствовать, мисс Брэдшо избавила его от сомнений: мгновенно сжала его руку обеими ладонями и восторженно заговорила:
– Ах, мистер Бенсон, до чего же я рада вас видеть! Так хотела узнать, как поживаете! Как чувствует себя бедная Руфь? Дорогая Руфь! Простила ли она мне жестокость? А теперь, когда очень хочется загладить вину, даже нельзя ее навестить.
– Ни разу не слышал о вашем жестоком обращении. Уверен, что она так не думает.
– Должна думать. Чем она занимается? Ах, хочется задать так много вопросов. Совсем ничего не знаю. А папа говорит… – она на миг умолкла, усомнившись, не причинит ли боль, но потом решила, что, если скажет правду, Бенсоны лучше поймут положение вещей и мотивы поведения, и продолжила: – Папа запрещает посещать ваш дом. Наверное, надо его слушаться?
– Конечно, дорогая. Это ваш дочерний долг. А мы прекрасно знаем, как вы к нам относитесь.
– Но если бы я могла сделать что-нибудь хорошее, если бы принесла кому-то из вас пользу или утешение, особенно Руфи, то непременно бы пришла, даже несмотря на долг, – заверила она, спеша предотвратить запрет со стороны мистера Бенсона. – Нет, я ничего не боюсь! Не приду до тех пор, пока не узнаю, что смогу принести пользу. Время от времени слышу кое-что о вас от Салли, иначе не выдержала бы такую долгую разлуку… Мистер Бенсон, – добавила Джемайма, густо покраснев, – честно говоря, считаю, что в случае с бедной Руфью вы поступили совершенно верно.
– Но только не в отношении лжи, дорогая.
– Вполне вероятно. Но об этом я не думала – много думала о несчастье Руфи. Понятно, что когда все вокруг твердят только об этом, то не думать невозможно. А потом задумалась о себе, о том, какова я сама. Имея отца, мать, внимательных друзей, я вряд ли окажусь в положении Руфи. Но, мистер Бенсон! – Впервые с начала своей речи Джемайма подняла полные слез глаза. – Если бы вы знали все, что я передумала и перечувствовала за последний год, то увидели бы, как поддавалась каждому искушению. Во мне нет ни капли добродетели и силы, поэтому вполне могла бы стать такой же, как Руфь, и даже намного хуже, потому что по природе более упрямая и страстная. Тем глубже я вас люблю и горячее благодарю за все, что вы для нее сделали! Скажете ли прямо и искренне, как и чем могу помочь? Если пообещаете, то не стану нарушать папин запрет, а если нет, нарушу и приду к вам сегодня же, во второй половине дня. Не забудьте, я вам верю! – заключила она сорвавшимся голосом, но, собравшись с силами, начала расспрашивать о Леонарде. – Он наверняка что-то слышал. Переживает?
– Глубоко страдает, – ответил мистер Бенсон, и Джемайма, грустно покачав головой, заметила сочувственно:
– На его долю выпало тяжелое испытание.
– Очень тяжелое, – ответил мистер Бенсон.
Состояние Леонарда и правда вызывало серьезную тревогу. Здоровье мальчика пошатнулось, он постоянно разговаривал во сне, причем по обрывкам фраз не составляло труда догадаться, что сын сражается за мать против враждебного мира, а потом вдруг он начинал плакать и произносить слова позора, которых не должен был знать. Днем держался спокойно и серьезно, но почти перестал есть и выходить на улицу – очевидно, опасался, что на него станут показывать пальцем. В глубине души каждый из членов семьи мечтал дать ребенку возможность отправиться в путешествие, но где же взять необходимые деньги?
Настроение Леонарда то и дело менялось. Порой он держался с матерью грубо, а потом испытывал глубокое, страстное раскаяние. Однажды, заметив отчаяние Руфи при очередной дерзкой выходке сына, мистер Бенсон потерял терпение (точнее говоря, понял, что мальчику нужна более твердая рука), но, едва услышав о решении пастора, Руфь взмолилась:
– Пожалуйста, отнеситесь к Леонарду сочувственно. Я заслужила его гнев, и только мне дано вернуть его любовь и уважение. Ничего не боюсь. Сын, когда увидит, что я искренне стараюсь поступать правильно, снова меня полюбит.
