Я приехала в квартиру матери и прошлась по ней, включая всюду свет. За стеной орал соседский телевизор, где-то лаяла собака. Но в самой квартире царила блаженная, сладкая тишина. Можно не спеша принять горячую ванну, потом заказать китайскую еду и завалиться в кровать смотреть фильмы по каналу «Нетфликс». Можно весь вечер проспать без необходимости с кем-то разговаривать. Можно поплакать, если захочется. Или сделать записи в дневнике. Или поболтать с друзьями по телефону.
Ужас, что творится в моей жизни!
Я скинула сапоги и подобрала с пола в прихожей почту. Счета, счета, счета, и в самом низу открытка от маминой парикмахерши. «Как я скучаю по твоей милой, улыбчивой маме! — писала она. — Раз в три месяца она приходила на перманент, а раз в неделю делала укладку. Мама всегда рассказывала о тебе, Нина. Она так тобой гордилась! Тяжело потерять мать. Надеюсь, ты справляешься».
И меня снова пронзило горе.
Темнота прижалась к кухонному окну и, даже когда я закрыла жалюзи, умудрялась просочиться внутрь между перекладинами, дотягиваясь до меня. Обычно я чувствовала, что мама здесь, ощущала ее присутствие среди кастрюль и сковородок на кухне, ваз и конфетниц в гостиной. Но теперь она пропала, и это была просто квартира, в которой нужно сделать ремонт и обновить обстановку. Оболочка материнской жизни и болезни. Место, где все подошло к концу. Казалось, с того дня, когда я выбросила все запеканки, прошли не шесть недель, а годы.
Я легла в ванну, но вода была недостаточно горячей, потом зазвонил телефон, и я вылезла. Но это оказалась всего лишь очередная реклама: примите участие в нашей акции — и сможете выиграть круиз. Не ответив, я бросила трубку да так и стояла дрожа в маминой спальне, размышляя, как поступить.
Поплакать, приготовить ужин, позвонить Мелани? Я не знала, что мне с собой делать. Я пошла в кухню и, все еще завернутая в полотенце, села на пол. Если я сосредоточусь, то, возможно, снова почувствую присутствие мамы в кухне.
«Джозефина… мама, — сказала я. — Я совсем заблудилась. И мне одиноко. Пожалуйста, помоги, пожа-а-алуйста».
Так просила меня Индиго.
«О да. Теперь в моей жизни появилась Индиго, — поведала я маме. — Тебя бы эта девочка удивила. Умна не по годам, невероятно дерзкая и все же совершенный ребенок, то милый, то невыносимый. У нее есть брат по имени Тайлер, который, кажется, хочет прокатиться по жизни, играя музыку. А их отец… наверно, он любит меня. Думаю, и я его люблю. Но я не знаю, как им помочь.
Они какие-то обездоленные.
Мы все обездолены. Нужно стремиться к счастью. А счастье зависит от принятых решений».
Мне показалось, что последние три фразы произнес голос моей матери. Но я не была уверена.
Я сидела на полу и ждала, не добавит ли она что-нибудь еще. Потом встала, оделась, побросала в чемодан кое-какую одежду, выключила всюду свет и отопление, села в машину и поехала в дурацкую квартиру Картера.
И они все втроем находились там: смеялись, спорили, ели чизкейк, пытаясь выяснить, какой чизкейк лучше — сухой или мягкий и нежный. Тайлер открыл в «Википедии» соответствующую статью, а Индиго что-то рисовала на упаковке от пиццы. Все с удивлением уставились на меня, а Индиго улыбнулась. А какой чизкейк люблю я? И не отношусь ли я к тем беднягам, которые предпочитают, чтобы туда добавляли фрукты? Это были вопросы от Тайлера.
Я определенно выступила за фрукты. И меня высмеивали за это, пока не подошла Индиго, не взяла меня за руку и не сказала, что есть вещи и похуже, чем фрукты в чизкейке, и что я наверняка смогу научиться ценить более изысканные десерты, например мягкий и нежный чизкейк.
— Кто из битлов был барабанщиком? — смеясь, спросил у меня Картер. — Не получишь чизкейк, пока не ответишь правильно. Его инициалы Р. С.
— Рик Спрингфилд, — ответила я, и он, захохотав, поцеловал меня прямо в присутствии детей.
Позже подростки ушлепали пялиться в свои экраны. Попререкались, какую включать музыку; Картер голосовал за ненавязчивый джаз, умолял отпрысков послушать его и проникнуться его очарованием, но Тайлер хотел поставить фолк, а Индиго — рэп. Долго препирались и бранились. Радиатор громко шумел. Картер попросил Тайлера почистить ветровое стекло машины, поскольку снегопад закончился. Юноша ответил, что устал.
Мне пришлось дышать глубоко. Мой чемоданчик все еще стоял возле двери, словно ему суждено было остаться там навсегда.
Потом я заставила себя думать о приятном. Когда я вернулась, Картер в переднике открыл мне дверь и, увидев меня, просиял, словно ребенок, убедившийся, что его не бросили. От этого взгляда мое каменное сердце застучало, как кувалда. И прежде чем сообщить детям, что я пришла, стоя в прихожей, где они нас не видели, он сгреб меня в объятия и стал целовать, и его пальцы запутались в моих кудрях.
— Ты по правде вернулась? — прошептал он. Его окруженные морщинами глаза улыбались, пристально вглядываясь в мои.
— По правде, — ответила я. — Хочу переехать к вам.
