Итак, Кэт теперь зовут Нина Попкинс. Она взрослая женщина. Фотографию она не вложила. Фиби потрясла конверт, чтобы убедиться. Ничего.
Если она вознамерилась перевернуть жизнь своей матери с ног на голову, могла бы, по крайней мере, прислать свой снимок, чтобы мать узнала, как она выглядит. Но нет. Разумеется, Нина Попкинс ничем ей не обязана.
Внезапно у Фиби разыгралась головная боль.
Черт!
— Я тебе не понравлюсь, Кэт, — прошептала Фиби. — Живи своей жизнью и забудь обо мне.
Ей без сомнения следовало сразу же выбросить письмо в мусорную корзину. Но тут мать Пола с криком «Э-ге-гей!» затопала по лестнице, и Фиби сунула послание в ящик со всякой мелочовкой.
Вечером письмо захотело, чтобы Фиби его снова перечитала, поэтому она вынула его и прочла еще два или три раза. Кэт делала хвостики на прописных буквах, как учили раньше, до того как все стали писать просто и скучно.
И даже тогда Фиби не выбросила письмо.
Она решила сохранить его еще на несколько дней, на случай если ей придет охота снова его перечитать. Она не собиралась ни звонить, ни как-то иначе откликаться. Конечно же нет, что за глупости. Но, возможно, прежде чем избавиться от этого письма, ей захочется еще раз на него взглянуть.
На следующий день она накрыла письмо прихватками для кастрюль, а сверху бросила рулон изоленты. Потом накидала сверху упаковки от сигарет. Письмо теперь было полностью погребено под всяким скарбом. Для пущей верности Фиби положила поверх еще и кухонные ножницы и отвертку и закрыла ящик.
Но головная боль не проходила.
В ящике словно бы притаилась змея. Выжидала.
Лежа ночами без сна, Фиби рассуждала, что надо бы вышвырнуть к чертям эти листки, разорвать на мелкие кусочки, размочить в раковине, смыть в унитаз. Зачем они ей? Сколько она перестрадала из-за этой ужасной главы своей жизни, сколько лет не могла спать, потому что перед мысленным взором стояли огромные глаза Кэт, наполненные слезами, и сколько времени прошло, прежде чем она перестала слышать ее отчаянный плач, словно бы означавший: «Мама, не-е-ет!»
Боже, чего ей стоило закопать тот день в сознании так, чтобы можно было с этим жить! Тот день, когда она вынуждена была отдать Кэт. Ее терзала такая боль, что казалось, она не просто хотела умереть, а уже умерла. Едва держалась на ногах, но вцепилась в ребенка, словно тигрица, как говорила ей позже ее сестра Мэри. «Я просто не узнавала тебя, — рассказывала она. — Никогда не видела, чтобы человек так разительно менялся в лице».
Как будто бы Мэри не знала, каких мук ей это стоило. А Фиби вскоре должна была уехать из города, перебраться в Калифорнию. «Поезжай к тете Джесси, начни жизнь заново, — увещевала Мэри. — Не думай больше о прошлом, обо всех ошибках, которые совершила. У детей жизнь сложится благополучно. Куколка уже попала в хорошие руки, и для Кэт найдутся добрые приемные родители, и она будет очень счастлива. Не грусти, ты сделала ей самый ценный подарок — нормальную семью, которая будет заботиться о ней».
Социальный работник из приюта — крупная приземистая женщина в ярко-синем костюме — протянула руки и сказала: «Ну всё, давайте ее сюда», но Фиби не сразу отдала Кэт, а стала целовать ее. Поцеловала сорок раз, сорок тысяч раз, и тогда женщина подошла и мягко, но решительно забрала девочку. Вероятно, ей пришлось сделать это потому, что иначе Фиби никогда бы не отпустила дочь. Ребенок надрывался от плача и протягивал ручки к матери. И Фиби, не чуя под собой ног, выбежала на улицу с душой, настолько опустошенной, что ветер, казалось, продувал ее насквозь. Если бы Мэри не поддерживала ее, она бы рухнула наземь. Даже вернувшись в дом с закрытыми окнами, сестры слышали истошный детский крик, когда сотрудница приюта сажала Кэт на заднее сиденье машины. Фиби знала, что Кэт, скорее всего, выгибает спинку, как делает всегда, когда не желает куда-нибудь идти.
Но она не могла.
