— Я разговаривала с Кэт, — сообщила Фиби Мэри. Перед беседой с сестрой она репетировала — практиковалась в произнесении этого предложения, ходя кругами по квартире, поправляя вещи, ожидая учеников: «Я разговаривала с Кэт. Я разговаривала с Кэт. Я разговаривала с Кэт». Теперь же фраза прозвучала как совершенно будничная.
— О господи, — удивилась Мэри. — Как это?
— Я ей позвонила.
— Из-за того письма? Ты ведь не собиралась.
— Помню. Но все же позвонила.
Часы на кухне тикали невероятно громко. Надо порекомендовать их школьному театру в качестве исполнителя заглавной роли в инсценировке рассказа «Сердце-обличитель».[8]
— И как она тебе показалась?
— Приятная. Молодой голос.
— Какой же еще.
— Она хочет со мной встретиться.
— Ну конечно, как же иначе! Но ты ведь не пойдешь?
— Не знаю.
— А ей ты что сказала?
— Пообещала прийти.
— Но зачем? Это не принесет тебе ничего, кроме боли.
— И Куколка тоже придет.
— Боже мой, Фиби. Что ты с собой делаешь? Открываешь ящик Пандоры.
Фиби крепко зажмурилась.
— Я предупредила Кэт, что ей не вызвать во мне чувства вины. И что я не стану отвечать на вопросы.
— Неужели? — Мэри засмеялась. — А теперь, стало быть, передумала, дурочка? А что, если она захочет узнать, кто ее отец, бабушка с дедушкой?
— Скажу, что у нее есть одна только чудесная тетя.
Мэри снова засмеялась. Потом они сменили тему. Сын Мэри работал в адвокатской конторе в Техасе, его жена была беременна. Мэри будет бабушкой!
Семья растет!
Повесив трубку, Фиби приготовила себе веганский ужин и поела в своей тщательно убранной кухоньке за столом из «ИКЕИ». Все удивлялись, что она отказывается от животных продуктов, но не выпускает изо рта сигареты; может быть, многим это и казалось странным, но для нее имело смысл. Она вела тихую жизнь: давала уроки, полировала дом до блеска и собирала книги по веганству. Иногда она еще пела в клубах, а один преподаватель Бруклинского колледжа пригласил ее работать со студентами, играющими в университетском театре, — ставить им голос и совершенствовать произношение. Фиби ездила в кампус на метро и целый день проводила со студентами, глядя в их свежие лица и ощущая, как их звонкие голоса пробирают ее до мозга костей, а вечером возвращалась домой в вагоне подземки с закрытыми глазами. С романами, после череды разнообразных историй любви и нелюбви, было покончено, и с некоторых пор мужчины из ее жизни исчезли — испарились, как говорится. Конечно, много раз она и сама бесследно улетучивалась с их пути, словно призрак.
Теперь Фиби успокоилась. Знала, что выглядит старше своих пятидесяти, но ее это не волновало. У нее были сухопарое тело и увядшее лицо, глубоко посаженные глаза окружали многочисленные морщины, две длинные бороздки залегли по обеим сторонам рта. Рыжие волосы седели, и спереди уже выделялась крупная белая прядь. Огромное облегчение, что больше не надо следить за своей внешностью — красить волосы, облачаться в короткие юбки, привлекать внимание мужчин. Теперь она носила джемперы и леггинсы, а также бусы на черной нитке, которые считала талисманом, и удобную обувь.
Фиби сидела в темноте и медитировала, глядя на изображение Будды. Буддизм она не исповедовала, но ей нравилась эта картина, которую она купила на тибетском рынке на Седьмой авеню.
К этому времени вся ненависть прошла. Куда уходят такие чувства? Возможно, Будда высосал ее вместе со страхом и сожалениями. Фиби пребывала в душевном равновесии. И оно ее не покинет независимо от того, увидит она Кэт и Куколку или нет.
Такова правда.
В такие дни Линди говорила себе, что Куколка берет верх, и их теперь становилось у нее все больше. Они отличались неистребимым ощущением, что ей было предназначено стать кем-то другим. Возможно, именно по этой причине, получив сообщение от Нины, она не ответила отказом.
Куколка хотела встретиться с матерью вопреки желанию Линди.
«Черт знает что, — думала Линди. — Мне надо остановиться». Беспомощное нежеланное дитя не могло вести бизнес и выполнять семейные обязанности. Нужно было срочно вернуть себе власть над собственной жизнью.
После работы она поехала домой и обнаружила, что Пегги, несмотря на ее многократные просьбы, усадила детей перед телевизором, так что они, разинув рты, с пустыми глазами, как зомби, сидели в креслах-мешках в общей комнате и поедали сладкие хлопья прямо из коробки.
— Привет, мои лапочки, — сказала им Линди. Никто даже не повернул головы, а Рэззи сунул большой палец в рот и скатился с кресла на ковер, не отрывая глаз от экрана, где уродливая кукла пронзительно стрекотала что-то о чувствах.
Чувства. Боже ты мой.
