Слава богу, Куколку уже пристроили в семью; расстаться с двухнедельным ребенком было безумно тяжело, но Фиби и так уже не могла заботиться о малышке, была не в состоянии встать с постели; сознание ее помутилось; в мозгу стучали кровь, и молоко, и ужас; руки дрожали; она не могла спать, но не могла и бодрствовать — так и существовала в этом кошмарном промежуточном мире. Роды начались преждевременно, в вечер аварии, Мэри и ее муж ругались в соседней комнате, их брак распадался из-за Фиби. Сын Мэри Кевин и Кэт плакали, плакали, плакали, розовенькая новорожденная девочка надрывалась криком, широко раскрыв воспаленный ротик, и молотила кулачками, а Мэри говорила: «Это немыслимо, мы никак не сумеем справиться. Фиби, ты слышишь меня? Надо решать как можно скорее, дай ребенку хотя бы полноценную семью».
Сначала в полноценную семью отправили Куколку, а потом, месяц спустя, пришло письмо от тети Джесси:
Мэри вторила: «Это единственная надежда. Не будь эгоисткой, это необходимо ради детей, подпиши бумаги и уезжай, уезжай, уезжай. Не губи свою жизнь».
И Фиби бормотала: «Прощайте-Кэт-Куколка-Кевин-Мэри-жизнь-в-доме-сестры-радость-надежда-свобода-выбора».
В душе у нее двигались целые континенты ненависти. Извергались вулканы, происходили землетрясения и сейсмические сдвиги. Окружающие вели себя так, как будто проще простого оставить все позади и начать новую жизнь, как будто такое вообще возможно, как будто это в порядке вещей, как будто отдать детей на удочерение — Самая Распрекрасная Идея. Да, говорили они, это трагично, но это можно перетерпеть.
И все же: даже живя с теткой в многоквартирном доме в Калифорнии, где от яркого солнца постоянно приходилось щуриться, где повсюду были бассейны, а на пляже всегда тусовались привлекательные юноши, играющие на гитаре, она повсеместно смотрела только на маленьких детей. В магазинах они пытались выбраться из тележек, на улице ковыляли по тротуару к своим родителям, играли в парках, гулили в колясках, доверчиво клали головки с персиковыми волосиками на плечи мам. Фиби обращала внимание на каждого из них, и любое движение воздуха доставляло жгучую боль.
Она заставляла себя отворачиваться, приучала к бесчувствию. Вот бы сердце совсем онемело. Чтобы не плакать. Чтобы не кричать от боли.
Можно стать бесчувственной надолго. Если понадобится, навсегда.
Прошло какое-то время, и однажды Фиби рывком открыла ящик и достала письмо. Она была готова поджечь его зажигалкой и бросить в раковину, посмотреть, как догорят остатки, и смыть пепел в трубу. И вернуться к своей медитации, к ритуалу очищения, к игре на фортепиано и к приятной, успокаивающей душу уборке в доме. К тому, что она научилась контролировать.
Но сначала… она наберет номер. И услышит голос Кэт. Возможно, она попадет на автоответчик и просто послушает интонации дочери, то, как она произносит слова, услышит улыбку в ее голосе — значит, она в полном порядке. Может быть, это ей и надо.
Но Кэт взяла трубку. Настоящая Кэт.
Черт, черт, черт.
«Я просто хотела услышать ваш голос, и только».
«Я видела ваши выступления в качестве Лулу. Мы можем встретиться? Я просто хочу вас увидеть. Я хочу узнать историю моей семьи. Можно я приведу Линди?»
Фиби позвонила сестре. Мэри уехала из Коннектикута двадцать лет назад, после того как вышла замуж второй раз, за Шелби. Его семья жила в Оклахоме, включая маму в доме престарелых, а здесь у Мэри никого не было — да, она именно так и сказала, совсем никого. Видимо, Фиби она в расчет не брала и ради нее не стоило оставаться в Коннектикуте. И все же довольно долго, до рождения детей, Мэри и Фиби составляли семью из двух человек. Две сестры, выжившие в катастрофе. После смерти родителей, которые умерли в один год: мать — от рака, а отец — от горя, — Мэри растила Фиби.
Вот черт. Она не станет рассказывать все это Кэт! Иначе дочь сочтет ее жалкой.
И… допустим, если Фиби будет делиться этим с новой подругой за бокалом вина, то скажет: «А дальше начинается ужасное!» И они засмеются — это ведь черный юмор, как еще на такое реагировать? Она бы специально рассказывала так, чтобы вызвать смех. Потому что сумела пережить несчастье и стала сильнее. По крайней мере, она так говорила.
