— Ну а теперь вы сами видите, где среди ранней картошки поздняя выросла. Какая цветет, та поздняя, ту и будем выдирать.
Так и ходит все лето дядя Стрипинь с ребятами в военные походы на жука колорадского, на черную гниль, раздает медали-галочки, пока не очистит все поле от картошкиных врагов.
На праздник Победы дядю Стрипиня пригласили в школу. Дети глазам своим не поверили, когда увидели своего полководца. Сидит смущенный, будто воды в рот набрал, слова не вытянешь. Стесняется, что пригласили. Оживился, лишь когда один первоклассник спросил:
— Дядя Стрипинь, как вы такой тяжелый камень в телегу погрузили?
— А я бревнышками, бревнышками, — ответил дядя Стрипинь обрадованно (наконец-то о деле заговорили), — просунул их под него вместо колесиков.
Тут он забыл, что стоит перед публикой, что народу полон зал, что он не герой Великой Отечественной, и начал рассказывать пацану о своем приключении. Все поведал. Как ехал ночью, как искал в темноте яму поглубже, как закапывал.
Когда-то давно до войны у него был сосед подпольщик и коммунист Зигфрид Вигриезе. В районном краеведческом музее Вигриезе отведен целый стенд. В местной школе — мемориальная комната. В конторе «Единства» хранится планшетка революционера. Зигфрид Вигриезе не дожил до того часа, когда толпы вышли на улицы, площади. Не услышал, что говорили на митинге в Картофельных Ямах. Он умер в тюрьме в июне сорокового. За неделю до того, как рижане ринулись к тюрьмам освобождать политзаключенных.
Подпольщик когда-то оставил своему соседу Рудольфу Пуке сверток.
— Придет время, раскроешь.
Время пришло, и Рудольф сделал как обещал. В свертке лежал набросок памятника и просьба вырубить в камне следующие слова:
«Коммунизм победит!
Я верю — так будет.
Я умираю за это.
1879—19…»
К наброску были приложены деньги. Рудольф тотчас отнес все в исполком. Те, кто симпатизировал советской власти, сложились и добавили еще.
Открытие памятника стало событием. Народу собралось — море, со всей округи, ближней и дальней.
Когда пришли немцы, памятник исчез. В первую же ночь. Сыщики бегали, шныряли, выспрашивали, а все пожимали плечами. У Зигфрида Вигриезе не было родственников в Картофельных Ямах. А на Рудольфа никто не подумал. Потому что в тот раз, когда вскрыл сверточек, он не хвастался. Без лишних слов отнес в исполком и сдал.
Окончилась война, и Рудольф Пуке пришел к Павлу Пазару.
— Бери лопату.
— Зачем?
— Бери, говорят. Памятник будем откапывать.
Четверо мужиков еле справились с тяжестью.
А Рудольф, теперь уже дядя Стрипинь, объясняет первокласснику:
— А я бревнышками, понимаешь, бревнышками. Просунул под него вместо колесиков.
Дядя Стрипинь никогда не держал в руках винтовку. Не помогал партизанам, не спас никого от смерти. Только спрятал надгробный камень.
Оттого и стеснялся в школе и говорил, словно оправдывался:
— Жалко было, что разорят, поэтому увез, закопал.
Такой вот мужик дядя Стрипинь.
В старом деревенском доме, принадлежавшем некогда местному богачу Роланду Церу, живут две сестры Нина и Валя.
В конце войны Цер удрал в Америку. В наши дни в Картофельных Ямах его помнят лишь старожилы.
Как-то во время оккупации Цер привез из лагеря четырех военнопленных. Солдаты, что еле волочили ноги, на его харчах мало-помалу оправились. Поэтому Роланд Цер то и дело напоминал им:
— Не забудьте, я вас спас от голодной смерти.
Ходил он всегда с поводом, перекинутым через левое плечо, — двухметровой полоской кожи с карабином в конце, чтобы удобно было пристегнуть к уздечке. Нет-нет да и хлестанет для острастки. Пугал не только скот, огреет, бывало, и кое-кого из своих батраков. А в пленных так и карабином попадал. Размахнется и напомнит:
— Я вас спас от голодной смерти.
Немного спустя он привез еще двух работников. В этот раз в лагере раздавали детей. Цер приглядел двух русских сестер. В доме нужны были работницы — подать, постирать, подмести.
К девочкам Цер был более милостив, нежели к пленным, проучил лишь ременным концом. Но напоминание оставалось прежним:
— Я вас спас от голодной смерти.
Как только Цер почуял, что основы начинают пошатываться, он вместе с семьей, захватив наиболее ценные вещи, отправился за океан. Девочки даже всплакнули: Роланд на прощание погладил их по головке:
— Теперь вы тут хозяйки. Берегите вещи и ждите меня.
На второй день после его отъезда Валфрид Бека отвез сестер к себе.
— Бедняжки вы мои! Ни отца, ни матери, избитые, в синяках!
Роланд Цер обычно стегал по спине. Знал, куда метить. На голых ногах полосы были бы слишком заметны.
У Нины с Валей еще саднило кожу от порки, но обе вытирали слезы, будто расставались с дорогим человеком, а не мироедом-истязателем.
