Часть из диспутантов рассеялась, я никогда их больше не встречала. Другая часть стала ходить в ДК Капранова. В большинстве – молодые женщины, студентки разных институтов. Острота дискуссий была вскоре потеряна. Но мы подружились и решили летом вместе ходить в турпоходы с ночевкой. Мы присоединились к клубу туристов при Выборгском ДК – своих палаток и спальников ни у кого не было, и в первый поход пошли с инструкторами, которые объявили на привале сухой закон. Однако утром, именно у их палатки мы нашли две «бескозырки» от водочных бутылок. Походы продолжились до осени. Надо рассказать о песнях, которые мы пели в походах и в особенности в электричках. В туристском клубе на столе лежала толстая тетрадь, в которой были записаны туристские песни. Заходили люди, часто никому не знакомые, садились за стол и переписывали песни. Из бардов тогда был популярен Борис Полоскин. Его «Таежную» и в особенности песню с припевом «… и липы у Московского вокзала, и чайки у Литейного моста» переписывали охотно. Некоторые популярные песни записи в тетрадь не подлежали, их передавали из уст в уста. В наш постоянный репертуар входила «Кошка черная»: «Амы без дома, без жилья – шатья беспризорная – ах судьба моя, судьба, ты как кошка черная», песня про девушку с острова Пасхи, у которой «украли любовника тигры» – позднее эту песню я слышала в радиопередаче «В нашу гавань заходили корабли». Такие песни прекрасно уживались с «Фонариками» Горбовского и «Москвой кабацкой» С. Есенина. Пели мы и песни неизвестных авторов, актуальные для хрущевской оттепели, например, о том, как «мы догоним США по производству мяса, молока…» на мотив французской песенки «Маленькая Мари», звучавшей тогда с патефонных пластинок. Пели на известный джазовый стандарт песню о мире: «Мы все за мир и мир за нас, а потому мы любим джаз…», «… о Сан-Луи Лос-Анжелос – соединитесь в один колхоз». Были в нашем репертуаре и неизвестные совсем ныне песни про кукурузу: «Наш Никита был, ребята, что чахоточная вошь / кукурузой стал питаться, в три обхвата не возьмешь /… / Для кукурузы, для кукурузы приспособлен организм / без кукурузы, без кукурузы мы не построим коммунизм». Кстати, в студенческие годы я охотно покупала банки консервированной кукурузы за четырнадцать копеек, кукуруза в них мне казалась очень вкусной. Еще существовала песня «Фракция» – об антипартийной группировке Маленкова – Кагановича – Молотова. Из нее помню только часть припева: «Маленков и Каганович – фракция». Эту песню советовали исполнять в поезде, только если несколько купе заняты знакомыми туристами. О песнях туристов в электричке газета «Смена» писала: «Туристские песни в вагоне поезда обычно не отличаются мастерством исполнения. Но беда не только в этом. Подчас молодежь исполняет какие-то пошлые фривольные куплеты. Видимо, это возникает от желания кого-то выделиться. Такое, конечно, не к лицу настоящим туристам»[7].
Осенью часть нашей уже туристической компании записалась в искусствоведческий кружок, где нам читали лекции об архитектуре Эрмитажа.
И последнее. Многие после диспута о дружбе познакомились и обрели друзей. Две пары из нашего кружка – поженились. Еще несколько лет мы время от времени собирались на днях рождения, однажды у меня встречали Новый год. Так что и любовь, и дружба в результате диспутов возникли.
Татьяна Никольская говорит о другом малоизученном времени – рубеже 1950-1960-х, времени стиляг, «салонов», вышедших из лагерей сталинских зэков, об изустной передаче культуры от поколения к поколению. Это и исследование, и мемуары.
Советский поэтический бум, возникший в начале 1960-х годов, был наряду с бумом диспутов неразрывно связан с оттепелью, продолжавшейся, несмотря на вполне серьезные заморозки, около десяти лет, с 1953 года по 1963-й. Или, грубо говоря, от смерти Сталина до снятия Хрущева. Хотя некоторые исследователи считают, что оттепель продолжалась еще семь-восемь лет. Некоторые считают, что окончание оттепели – это ввод войск в Чехословакию и процесс над Синявским и Даниэлем. Так что существуют разные точки зрения на продолжительность оттепели. А про заморозки можно сказать, что были такие заморозки, как, например, встреча Хрущева с интеллигенцией, где он обругал Эренбурга, или постановление Ильичева об усилении идеологической работы, а также указ о тунеядцах, по которому, в частности, пострадали Бродский и многие другие менее известные люди.