Надо сказать, что отличительной чертой оттепели стало вырвавшееся наружу стремление людей говорить, делиться своим мнением, в том числе и поэтическим словом, не только в кругу близких друзей на кухне или в комнате, но и вне дома, в открытом пространстве, в общественных местах. Эта тяга привела к диспутам, особенно часто происходившим после выставок современного искусства. Я специально разговаривала на днях со знакомой, которой 90 лет, и спросила: «А что на вас в тот период наиболее оказало влияние?» Она сказала: «Это выставки. И не только выставка Пикассо 1956 года, про которую все знают, но была и выставка бельгийского искусства, а потом – мексиканского искусства». После каждой из этих выставок происходили импровизированные диспуты, но поскольку такого взрыва, как на выставке Пикассо, не было, они как-то проходили без вмешательства милиции и правоохранительных органов.
Кроме таких диспутов, было еще создание свободной трибуны в научных залах Публичной библиотеки, где читатели могли по предварительной договоренности поговорить. Это было именно в научных залах на Садовой, не в студенческих, так как считалось, что в научных залах люди более ответственные, уж слишком лишнего говорить не будут. Об этом мне рассказала одна из старейших сотрудниц Людмила Леонтьева, библиотекарь: читатели могли по договоренности с библиотекарями назначить, какую книгу они хотели бы обсудить или какие проблемы в этой книге затронуть. Диспуту назначалось число, он подготавливался сотрудниками библиотеки, но, естественно, все это дело курировалось комитетом комсомола. А потом в назначенный день люди могли собраться и обменяться своими мнениями. Естественно, из литературных диспутов самым известным, вошедшим в историю, был диспут о романе Дудинцева «Не хлебом единым» на филфаке университета, который закончился скандалом. Я буквально вчера была на дне рождения знакомой, которой 86 лет, она в то время там училась. На диспуте по книге Дудинцева она не была, но она рассказала мне, что был диспут в актовом зале по спектаклю Товстоногова «Идиот» со Смоктуновским. Очень много было народу, переполненный зал, разные мнения, но все прошло спокойно.
Одним из вестников оттепели стал журнал «Юность», выходивший с 1955 года, сначала под редакцией Валентина Катаева, а с 1961 года – под редакцией Бориса Полевого. Именно в этом журнале печатались произведения новых авторов оттепели. Это Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Белла Ахмадулина – из поэтов, Фазиль Искандер, который, кстати, начинал как поэт, Василий Аксенов. Получилась целая плеяда молодых поэтов и прозаиков оттепели. Я тогда училась в школе, мои родители выписывали журнал «Юность», и могу сказать, что я для себя открыла, можно сказать, влюбилась в Василия Аксенова. Повесть «Звездный билет» на меня произвела очень большое впечатление. Под влиянием этой повести я впервые сама взялась за перо и написала «Повесть о 15-летних циниках», в которой описала нашу школьную компанию, но через год мне эта повесть разонравилась, ияее уничтожила.
Если кто не помнит, в повести «Звездный билет» речь идет о том, что компания юношей и девушек уезжает в Прибалтику, как бы ближе к Западу. И я уговорила своих родителей взять меня с собой в Майори, в Юрмалу, в дом отдыха для родителей с детьми, и там мне очень все понравилось. Выступал там в Дзинтари джаз-оркестр, а тогда джаз был чем-то полузапрещенным. Был только один – Вайнштейна – официальный большой джаз, а вот маленькие коллективы – это особая статья, они боролись за существование и за репертуар, потому что (Фейертаг в воспоминаниях об этом написал) в программе можно было дать только два западных номера, остальное все должно было быть отечественное. А в Юрмале тогда выступал румынский джаз-оркестр под руководством Серджиу Малагамба. Как сейчас помню, я уговорила родителей купить билеты, и мы пошли из Майори в Дзинтари пешком, и на этом концерте мне безумно все понравилось, я была счастлива. И все это благодаря повести Аксенова.
Из поэтов больше всего мне понравился, произвел впечатление Евтушенко. А у Евтушенко, как я потом уже осознала, уже не в школьные годы, а позже, один из основных приемов был в том, что он следовал пушкинской формуле: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Если тогда в обществе официальная парадигма была зафиксирована в известной песне «Сегодня парень любит джаз, а завтра родину продаст; сегодня парень в бороде, а завтра где? – в НКВДе», то Евтушенко в своих публицистических стихах говорил о том, что можно следовать моде, можно любить джаз и в то же время оставаться хорошим гражданином, человеком, производственником. Я помню, у него было стихотворение «Нигилист», которое я тогда выучила наизусть. Речь там шла об одном человеке, которого называли нигилистом, поскольку он оспаривал Герасимова, художника, и утверждал Пикассо. Потом с этим молодым человеком произошел несчастный случай, и финал такой: