Своих посетителей Егунов ненавязчиво приучил к внимательному чтению. Он любил обращать внимание на стилистические приемы, не характерные для поэзии данного времени, в стихах того или иного автора. Например, подчеркивал цветным карандашом, перепечатывал какие-то стихи, его заинтересовавшие, из книги на пишущей машинке и в машинописном экземпляре какие-то интересные словосочетания, слова подчеркивал цветным карандашом. Например, у поэта XIX века Бенедиктова он подчеркивал такие слова, как «безвериц, нетоптатель, волнотечность, видозвездный», выискивал скрещения далеких смысловых рядов, предвосхитившие опыты русских футуристов. Эти стихи, перепечатанные на пишущей машинке, Егунов часто вкладывал в конверт и посылал кому-нибудь из своих знакомых даже без обратного адреса, но, чтобы люди догадывались, от кого это, и составляли свое мнение о нетипичных строчках того или иного типичного поэта.
В частности, Лихачев мне показывал конверты от Егунова без обратного адреса с такими стихами, перепечатанными на машинке и с подчеркиваниями. Сам Андрей Николаевич тоже писал стихи в 1920-х, 1930-х и немного позже, они составили сборник «Елисейские радости». Этот сборник был потерян, а потом в 1960-е годы по просьбе друзей он по памяти – там было больше ста стихотворений – довольно много восстановил, тоже перепечатал на машинке и своим друзьям давал, просто даже дарил.
Приведу пример стихотворения, написанного им в 1956 году:
Андрей Николаевич был репрессирован дважды. Первый раз – в 1933 году, его сослали в Томскую область по делу о народническом союзе Иванова-Разумника, с которым он не был тогда даже знаком (потом они в Новгороде познакомились, лет через 10). Три года был в ссылке, потом преподавал в Томске, обратно в Ленинград его не пустили. Он поселился в Новгороде и ездил на лекции, хотя в штате не был, просто как почасовик ездил на лекции, это у него занимало колоссальное количество времени, было очень много неудобств. Самое интересное, что потом, когда мы уже с ним были знакомы, он говорил: «Какой я счастливый, что меня не прописали в Ленинграде, потому что если б меня в Ленинграде прописали, я бы просто умер от голода во время блокады». А так он жил в Новгороде.
Когда Новгород был занят немцами, его и его мать вывезли на работу в Германию, во время войны он был рабочим на молочном заводе, благодаря чему, в общем-то, не голодал, потому что имел возможность в приличном количестве питаться сгущенным молоком.
Потом в 1946 году его снова арестовали и посадили, и также дали 10 лет. По истечении срока его не прописывали в Ленинграде, и тогда одна женщина, сестра его друга, который за это время умер, предложила ему фиктивный брак для того, чтобы он мог вернуться. Он вернулся в Ленинград, а дальше его взяли в Пушкинский дом, поскольку он был уже к этому времени крупный филолог. Он занимался сравнительной литературой, литературоведением, и Михаил Павлович Алексеев, который был с ним хорошо знаком, взял его в Пушкинский дом, сектор (впоследствии Отдел) взаимосвязей русской и зарубежных литератур. Андрей Николаевич там написал книжку, она была издана – «Гомер в русских переводах XVIII и XIX веков», замечательная книжка не только для специалистов по Гомеру, но и для всех, кто интересуется поэзией и историей, и теорией перевода.
Андрей Николаевич рассказывал, что тогда было строго, даже в Пушкинском доме, в то время надо было, скажем, с 9:30 до 18:30 находиться на работе, никаких гвоздей, никуда нельзя было отойти. Строгая дисциплина. Но для сотрудников Пушкинского дома устроили в рабочее время занятия английским языком. Блестяще знавший язык Андрей Николаевич записался на эти занятия вместе со специалистом по английской литературе Юрием Давыдовичем Левиным. Он рассказывал, что на первых занятиях их учили, как произносить звуки по-английски, как слоги произносить, но вскоре выяснили, что они это знают, поскольку у обоих соответствующее высшее образование. Тогда их перевели в более продвинутую группу, и они были счастливы, что хотя бы час в день они могут не сидеть, а во время работы заниматься английским языком.