Иван Алексеевич был прекрасным переводчиком со многих европейских языков. Он переводил стихи Эмили Дикинсон, которые очень высоко ценил, Джона Донна. И году в 19601961 у него очень часто бывали Бродский и Рейн. Бродский брал у него книги на английском языке и пластинки. Это засвидетельствовано в мемуарах. Переводил он также Бодлера, прозу Мелвилла, воспоминания португальского пирата Фернана Пинто «Странствия», либретто оперы Монтеверди «Коронация Поппеи», поставленной в Эрмитажном театре силами студентов консерватории. На премьеру он пригласил всех посетителей суббот и не только их.
Был Старик большим меломаном и филофонистом. Помимо поэзии он не пропускал интересные концерты в Филармонии, собирал старинную и авангардную музыку. Наряду с Вивальди, Перголези в его коллекции имелись сочинения Шёнберга, Берга, современных электронщиков, например, он ценил Эдисона Денисова. Каждую субботу гости слушали музыку и по желанию и выбору хозяина, и по собственному. Даже устраивали игру-загадку «Угадай-ка».
Еще Иван Алексеевич был великолепным рассказчиком, никогда не терявшим чувства юмора. Он сидел дважды. Сначала – в 1937 году, когда его обвинили в покушении на Кирова, троцкизме и шпионаже. Он с юмором рассказывал, как ему предложили выбрать, чьим шпионом он был – немецким, французским или итальянским. Анри Волохонскому Иван Алексеевич рассказал, что все отрицать было нельзя, могли просто к стенке поставить, надо было хоть какое-то обвинение признать. Иван Алексеевич выбрал итальянского шпиона и отверг участие в покушении на Кирова. Следствие затянулось. Благодаря этому Старик остался жив, потому что сняли Ежова, и следователь Лихачева оказался с ним в тюрьме, буквально в одной камере на соседних нарах. Но в 1940 году суд все-таки состоялся. Серьезные обвинения с него сняли, тем не менее 8 лет дали, и он вышел в 1945 году без права находиться в крупных городах. Жил в городе Вольске, а затем – во Фрунзе. Через 3 года был снова арестован, через повторные посадки, а в 1955 году актирован как инвалид. В 1957 году реабилитирован и смог вернуться в Ленинград. Во время второго срока он познакомился, кстати, с Юрием Домбровским, с которым впоследствии переписывался. С юмором Иван Алексеевич рассказывал о японцах, которые хором каждый вечер пели в своем бараке «Интернационал», и о том, как он писал таблички с фамилиями заключенных, разводя краску так, чтобы, когда последняя табличка была написана, первая начинала осыпаться.
Умер Иван Алексеевич за месяц до 70-летия от инфаркта. К 100-летию со дня рождения большой вечер его памяти был устроен в журнале «Звезда». В этом же журнале в 2006 году Дмитрием Дубницким был опубликован ряд писем Ивана Алексеевича друзьям, а в 2010-е его лекция о Монтеверди и воспоминания о Кузмине по записи Геннадия Шмакова.
В Ленинграде 1960-х годов были, конечно, и другие литературно-поэтические кружки, и салоны. Например, улитературоведа и философа Лидии Яковлевны Гинзбург собирались Александр Кушнер, Яков Гордин, Евгений Рейн, Елена и Ксения Кумпан, Альбин Конечный, а впоследствии – Николай Кононов. Но подробно об этих встречах уже много написано и, в частности, в замечательной книге воспоминаний Елены Кумпан.
Еще собирались дома у Давида Яковлевича Дара (я там несколько раз была), куда он приглашал поэтов и прозаиков из «Голоса юности». Собирались у Иды Моисеевны Наппельбаум, ученицы Гумилева, которая тоже успела посидеть, правда, один срок. К ней приходили поэты – исследователи творчества Гумилева, такие как Николай Николаевич Браун – сын поэта Брауна, Виталий Петрановский, Андрей Станюкович, Сергей Дедюлин.
Можно ли назвать кружком поэтов Малой Садовой? Не знаю, поскольку собирались они в помещении кулинарии Елисеевского гастронома. Тем более вряд ли можно назвать салоном «Подмосковье» или «Сайгон». Они так же, как и упомянутые литературные кружки, были не чисто поэтическими. На встречах часто слушали музыку, говорили не только о поэзии, ноио прозе, о театре, живописи, кинематографе.
Еще я хотела из таких домашних кружков упомянуть кружок, который собирался много лет, даже несколько десятилетий, у Эры Борисовны Коробовой. Ее мужем был Анатолий Найман, недавно умерший, и там у них собиралась, во-первых, вся эта компания – Бродский, Рейн, Бобышев. Но бывали у нее и другие поэты, например, Олег Охапкин, Олег Григорьев. Кроме того, она устраивала у себя дома поэтические чтения. Я, например, сама была у нее, когда Лена Шварц весь вечер читала стихи. Эра дружила с Окуджавой, и несколько раз (один раз я тоже была), когда он приезжал из Москвы, в ее доме он читал стихи и пел песни.