Во время работы над романом Вагинов часто приходил к Лихачеву с записной книжкой и называл его своим литературным натурщиком. В отличие от ряда прототипов, обидевшихся на автора и отрицавших свою прототипичность[23], Иван Алексеевич охотно бил себя в грудь и говорил, что Костя Ротиков – это он. Костя Ротиков представлен в романе как воспитанный молодой человек, который коллекционирует безвкусицу и граффити. Он часами роется на блошином рынке, перебирает тросточкой лежащее на земле барахло, собирает кладбищенские эпитафии и записывает в изящную записную книжечку перлы народной мудрости, запечатленные на стенах общественных уборных. Однако главное увлечение молодого человека – барокко в искусстве и литературе. Это пристрастие сближает Костю Ротикова с неизвестным поэтом в романе и Лихачева с Вагиновым в жизни. Они оба стремятся не к совершенству и законченности, а к бесконечности, «движущемуся и становящемуся»[24]. Сближает молодых людей и любовь к бывшей имперской столице. И в романе, и в жизни они много гуляли по городу, «по Летнему саду, по набережным Фонтанки, Екатерининского канала, Мойки, Невы». Говорили «о том, что город по происхождению большой дворец» (Там же). Когда до Кости Ротикова дошли слухи, что неизвестный поэт сошел с ума, он разыскал своего приятеля и попросил его не покидать дружеский кружок, чтобы свет гуманизма не погас: «– Но что будет с гуманизмом? – трогая остренькую бородку, прошептал Костя Ротиков, – если вы сойдете с ума, если Тептелкин женится, если философ займется конторским трудом, если Троицын[25] станет писать о Фекле, я брошу изучать барокко, – мы последние гуманисты, мы должны донести огни. Нам нет дела до политики, мы не управляем, мы отставлены от управления, но ведь мы и при каком угодно режиме все равно были бы заняты или науками, или искусствами. Нам никто не может бросить упрек, что мы от нечего делать взялись за искусство, за науки. Мы, я уверен, для этого, а не для чего иного и рождены. Правда, в пятнадцатом, шестнадцатом веках гуманисты были государственными людьми, но ведь то время прошло».
В этих словах, часто цитируемых критикой, нашли отражение и мысли создателя романа. В конце произведения дружеский круг распадается. Неизвестный поэт кончает жизнь самоубийством, остальные герои смиряются и приспосабливаются к новому строю. Костя Ротиков становится Константином Петровичем, аукционистом, автором монографии о безвкусице[26]. Он носит енотовую шубу и вполне благополучен, но иногда грустит, потому что понимает, что если его книгу о безвкусице и одобрят, то все равно не издадут: «Если легко определить <…> элементы безвкусицы в западноевропейском искусстве, то куда трудней определить в китайском, японском и почти невозможно в столь мало изученном, несмотря на огромный интерес к нему, проявившийся в последние годы, – в негрском искусстве».
Вагинов, предсказатель судеб героев, в отношении Ивана Алексеевича ошибся, но в том, что безвкусица будет занимать Лихачева до конца жизни, оказался прав. В 1960-е годы он читал ходившую в самиздате статью Сьюзен Зонтаг о «кэмпе» и продолжал интересоваться этой темой. В письме к Д. Н. Дубницкому из Фрунзе от 24 августа 1967 года он сообщает, что купил в подарок его жене Татьяне «кустарного кота резинового цвета, украшенного орнаментами в виде маргариток. <…> Радует у художника полное втаптывание в грязь принципов какого бы то ни было реализма. Очень хороши парикмахерские усики, ротик куриной жопкой, хвост в виде водопроводного крана и цветочек на затылке» [27].
В 1930-е годы Вагинов и Лихачев разошлись. Одной из причин было то, что Лихачеву не понравился мрачной безысходностью рассказ Вагинова «Конец первой любви», который автор ему прочел. Иван Алексеевич сказал, что, будучи цензором, не пропустил бы этот рассказ. Как известно, Вагинов умер от туберкулеза 26 апреля 1934 года. Вскоре после смерти в его дом пришли с обыском, изъяли рукописи о революции 1905 года. Ивана Алексеевича, заведовавшего кафедрой иностранных языков в Высшем военно-морском инженерном училище им. Дзержинского, арестовали в конце октября 1937 года и обвинили «в шпионаже, фашистской пропаганде и общении с репрессированными элементами»[28]. Примерно за два месяца до ареста Лихачев съездил на Соловки, чтобы повидаться со своим приятелем по четвероручному музыкальному кружку Н. Г. Зенгером, который после досрочного освобождения остался в лагере и был директором Музея Беломорско-Балтийского канала им. Сталина[29].