Летом Миша с Викой снимали дачу в Лахте, куда усиленно приглашали. Я приезжала, когда было время, без предупреждения. Миша целыми днями работал при включеннном телевизоре. Мы с Викой и с детьми гуляли по заливу, собирали грибы в узком перелеске вдоль шоссе. Иногда на дачу заходил Володя Уфлянд, живший поблизости. Приезжал писатель Миша Глинка. Однажды я застала в Лахте только Мишу с детьми. Вика осталась в Ленинграде. Мы поболтали, потом Миша поставил варить картошку, а я набрала в рощице штук шесть подберезовиков. Миша попросил меня не говорить Вике, что я собирала грибы, – она могла обидеться, что за грибами ходили без нее. Более того он позвонил Вике в город, сказал, что я приехала в гости, могу помочь по хозяйству и Вика может не отрываться от своей работы. Вика, как мне передал Миша, сказала: «Если вам так хорошо вдвоем, возьмите себе одного ребенка и оставайтесь в Лахте, а я буду жить в Ленинграде с другим». Через час она уже была в Лахте и с удовольствием доедала грибную похлебку.
Однажды Вика попросила меня пожить в их квартире на Петроградской, пока они с детьми будут отдыхать за городом, куда они не могли взять маленькую собаку. Я согласилась. Приезжала ночевать к собачке перед сном и с утра ее прогуливала, а потом возвращалась к своей кошке. Соединить животных я не решилась.
Началась перестройка. В 1988 г. Вика с Мишей съездили в Америку, где жила родная сестра Вики – Дада, повидали недавно получившего Нобелевскую премию Иосифа. Об этой встрече Вика рассказала на вечере Бродского в ленинградском Доме кино. Зал был набит до отказа. Викина сестра, проникнувшаяся духом свободы, убедила Вику в необходимости бороться за становление новой России. Вика вступила в клуб «Перестройка», участвовала в митингах, плакаты для которых рисовал безотказный Миша. Я сама видела Вику по телевизору на митинге в Юсуповском саду на Садовой.
Потом что-то произошло, и Беломлинские решили эмигрировать, удивив этим решением своих друзей. Им было за пятьдесят, английского они совсем не знали, Миша хорошо зарабатывал.
На стене в уборной появилась большая таблица неправильных английских глаголов. Строившуюся дачу в Дивенской они продали. Вика распределяла между друзьями и знакомыми мебель и посуду. Мне достался маленький диванчик, который и по сей день стоит в моей комнате, ленинградскому прозаику Боре Дышленко, которому Вика покровительствовала, большой диван и кухонная утварь. Эре Коробовой – стеллаж. Чтобы не тратить время на готовку, Вика заказала в ресторане «Приморский» закуски и бутерброды и устроила отвальную на огромную компанию. Помню Ковенчуков, Валеру Попова, Юру Дышленко, разгуливавшего по квартире с маленькой дочкой на плечах, притулившуюся за чьими-то спинами жену Юриного брата – Бори Дышленко – Лену. Сам Боря дежурил в кочегарке. Грусти, которую я чувствовала на отвальных семидесятых годов, не было. В 1989 г. уже начали пускать на Запад и к родственникам, и на конференции. Незадолго до отъезда мы с Викой по ее просьбе обменялись перстнями. Она захотела мой черный из гишера, купленный в Грузии. Он подходил к ее браслету. Мне же достался малахитовый. Вернулся ко мне и журнал «Дом искусств» со статьей Замятина «Я боюсь». Тщательно переплетенный, чему я была несказанно рада.
Несколько лет мы переписывались. Вике в Америке все нравилось. Ей было интересно узнавать новую жизнь. С самого начала Вика была настроена на общение не только со старыми друзьями из России, но и с американцами. В конце концов ей это удалось. Повезло и Мише. Он не стал таксистом, как думали его друзья, новые американцы, а устроился по специальности, сначала метранпажем, а затем художником в газету «Новое русское слово», где проработал до пенсии и даже немного дольше.