Через четыре года я поехала в Америку на конференцию, посвященную столетию со дня рождения В. Маяковского и В. Шкловского. Пригласили меня с легкой руки Леши Лифшица – Льва Лосева. Летом он преподавал в летней русской школе при Норвичском университете. Этот университет, находившийся в штате Вермонт, и устроил конференцию. Я решила лететь до Нью-Йорка, где обосновались Миша с Викой, переночевать у них, а потом на автобусе добраться до Вермонта. Беломлинские встретили меня в аэропорту. Они обрадовались, что я прилетела в воскресенье. В будний день они не смогли бы меня встретить. Мы приехали на Мишиной машине в Квинс. По дороге видели демонстрацию афроамериканок против открытия у церкви алкомаркета. Мне выделили отдельную комнату. Я задержалась в Нью-Йорке на несколько дней. Утром завтракала и шла гулять по Манхеттену. Вечером ужинала вместе с хозяевами, смотрела с ними телепередачу «Планета животных». Миша сводил меня в гости к известному ленинградскому букинисту Алику Рабиновичу. У него я впервые увидела живопись Давида Бурлюка американского периода. Алик работал ночным портье за социальный пакет и ездил на аукционы в качестве консультанта. Вика с Мишей взяли меня на новоселье в загородный дом журналистки Лили Панн, где мы встретились с московским художником Игорем Галаниным и его женой. Вика взяла надо мной шефство, и пока я не обзавелась летней одеждой, а дело было в июле – одевала меня по своему вкусу. Она выдала мне из своих запасов ярко-голубой венгерский летний костюм, который произвел впечатление на юношу из «Маленькой Италии». Для загородной поездки Вика выбрала клетчатую рубашку с длинными рукавами. Когда я пожаловалась на жару, она аккуратно завернула рукава рубашки до локтей. Оказалось, что Миша с Викой сами на неделю отпуска собираются в Русскую летнюю школу. Миша что-то оформлял для школы и поэтому имел право на проживание и питание. Вику, как жену, он мог взять с собой, но есть она должна была за свой счет. Я уехала первой. На конференцию меня отвез старый приятель из Нью-Джерси хлебниковед Хенрик Баран. После конференции мне предложили бесплатно пожить в Летней школе. В благодарность я прочла лекцию о женских типах в литературе начала XX века.
В Летней школе у нас сложилась хорошая компания – Миша с Викой, Леша Лосев, Вячеслав Всеволодович (Кома) Иванов с женой Светой. Мы ездили купаться на озера, иногда вместе с дочками Вики Юлей и Лизой и Юлиной дочкой Полиной. Лиза и Полина общались между собой по-английски.
Однажды мы с Викой слегка поцапались в машине, и Миша сказал, что на следующий день развезет нас по разным озерам. Через две недели Беломлинские отвезли меня в Нью-Йорк, где я прожила у них еще неделю. На прощание Вика очень хотела подарить мне полушубок из опоссума, который я категорически отказалась брать. Перевозить меха было запрещено, а надеть в тридцатиградусную жару полушубок было верхом эксцентризма. «Ну и пусть отнимут, – уговаривала меня Вика, – а вдруг нет». Вместо опоссума я взяла в чемодан сборники Викиных рассказов, вышедшие в издательстве наших общих друзей Марины и Игоря Ефимовых.
Через некоторое время Вика рассталась с грузинской еврейкой Симой, за которой ухаживала как социальный работник. Она возила эмигрировавшую сначала в Израиль, а потом в Америку вдову крупного подпольного бизнесмена на машине, готовила еду и выслушивала ее занимательные истории. По словам Симы, ее драгоценности заранее вывезли в Израиль товарищи покойного мужа, абсолютно всё ей вернули, но в день, когда шкатулка с драгоценностями должна была переместиться в банковский сейф, она непостижимым образом исчезла. Обнищавшая вдова при первой возможности уехала в Нью-Йорк. Следующим местом, где Вика проработала несколько лет, был секонд-хенд в Гринвич-Виллидже. Доход от продаж шел на борьбу со спидом. На эту работу Вику устроила американка, соседка по дому, с которой Вика занималась английским языком в обмен на занятия русским. В результате соседка заговорила по-русски, а Вика овладела разговорным английским. Вика писала, что счастлива работать с настоящими американцами, рассказывала, что начальник пригласил ее с Мишей на домашнюю вечеринку, и она от радости слишком нарядно оделась. Всем своим ленинградским друзьям, включая и меня, она посылала с оказией всевозможные вещи, тщательно продумывая, кому что подойдет. Помню, как Костя Азадовский передал мне кожаную куртку цвета карамели, в которой я проходила лет десять и запечатлена на фотографии с Алешей Хвостенко.