Однажды мы с Юрием Ефимовичем почти одновременно оказались в Тбилиси. Я поехала первой со списком поручений и остановилась у Софьи Михайловны, потом появился Юрий Ефимович, который поселился в лоджии у своего друга и коллеги Щуры Гвахария. Перед отъездом Илья Авербах дал Юрию Ефимовичу адреса Отара Иоселиани и сценариста Эрлома Ахвледиани, которых Юрий Ефимович усердно посещал. Потом приехали его друзья из Америки, потом московская подруга Зоя. Вместе мы ходили по гостям, пили чай у Софьи Михайловны. Я знала Тбилиси лучше и поэтому часто была добровольным гидом. Юрий Ефимович мне спуску не давал, стоило мне ошибиться в направлении, как он всем об этом рассказывал и вообще на каждом шагу делал замечания. Когда мне это надоело, я написала инвективу, в которой сравнивала Юрия Ефимовича с колючим ежом, стремящимся спрятать свое белое беззащитное брюшко. Прочла рассказик для начала Софье Михайловне. Умудренная опытом «мудрая Софи», как называли ее друзья, сказала, что читать рассказ адресату не следует, чтобы он о себе не возомнил, потому что придирками хочет привлечь внимание к собственной персоне. Тогда я ее послушала, но уже в Ленинграде новый вариант под названием «Борис Федорович» оставила в его квартире. Юрий Ефимович как редактор прошелся по тексту и авторучкой нарисовал иллюстрации, некоторые мои утверждения опроверг. Например, я написала: «За столом можно говорить только приятные вещи». Он заметил: «Отнюдь нет…», а в конце написал резолюцию: «Вообще – мэрси, но… требует тщательной редакции, работы над языком, расширения, дополнений и переосмыслений. Кардинально! Но – кониччна, мерси! Борис Федорович. 10.IX.77. СПб.»
B ту же осень, отдохнув в Тбилиси, он отправился к родственникам в Пятигорск, откуда прислал полное язвительных замечаний письмо. Из него следовало, что тбилисская легкость и теплота остались позади. Вместо поросят, на пятигорском базаре продают нутрий, а некоторые высказывания родственников по национальному вопросу доводят его до бешенства.
Юрий Ефимович время от времени любил сочинять язвительные литературные портреты своих знакомых. Мне он подарил такой портрет Вани Стеблин-Каменского, который я Ване показала. Сейчас помню только, что начинался текст словами «жил-был», дальше следовало имя персонажа, созвучное с фамилией, где слово Каменский было заменено словом – Булыжный. Ваня после этого подарил Юрию Ефимовичу свои пьесы.
Однажды мы с Юрием Ефимовичем поссорились и не виделись года полтора. За это время в его жизни произошли печальные изменения. Как-то раз он возвращался в подпитии из гостей домой. В портфеле у него лежала какая-то диссидентская литература, чуть ли не «Хроника текущих событий». Неподалеку от дома его забрали в милицию. Там попросили открыть портфель и, увидев политический самиздат, передали содержимое портфеля в соответствующие органы. Я не знаю, отделался ли тогда Юрий Ефимович штрафом или отсидел несколько суток, но знаю, что о задержании и о том, что нашли, сообщили в институт. В результате Юрия Ефимовича уволили из института. Формально увольняли за невыполнение годового плана, но все знали, где зарыта собака. В последнее годы он сильно ослабел, стал мягче, но по-прежнему принимал гостей. Умер он в своей квартире от сердечного приступа. Его нашли через несколько дней, когда взломали дверь. Потом врач Яша Багров рассказал, что смерть можно считать счастливой. У Юрия Ефимовича была онкология уже неизлечимая. Владимир Гансович долго горевал. Его утешали новые друзья по Саяно-Тувинской экспедиции, куда он стал ездить в восьмидесятые. Он расчищал курганы с филигранной аккуратностью, его работой восхищались археологи. Лена тоже ездила в экспедицию, работала поварихой, ревновала мужа к новым друзьям, среди них было немало дам, которые платонически были влюблены в ее мужа и хотели только находиться с ним рядом, таким спокойствием и уютом веяло от ученого. Прошли еще годы, у Владимира Гансовича был инсульт, Лена самоотверженно возила его на коляске, а потом он умер.
Ларинька стояла в очереди. Очередь не двигалась. Перед Ларинькой стояла низкорослая женщина, почти карлица с распущенными волосами и огромным животом. Двумя руками она держала кипу нот. В маленьком зальчике нотного магазина было душно. Ларинька смотрела на карлицу и жалела ее. Оценщик принимал ноты на комиссию очень медленно. Стояние продолжалось уже час. Вдруг Ларинька услышала голос брата. Она оглянулась и увидела брата с другом. Прозвище друга брата было Желудок. В некоторых кругах брат Лариньки был известен как Друг Желудка, а саму Лариньку называли Сестрой Друга Желудка. Брат предложил Лариньке вместе пообедать. Ларинька попросила беременную карлицу покараулить сумку с нотами, и они вышли на Невский. Прошли квартал. Завернули за угол. Зашли в заведение. Мужчины взяли суп, котлеты и компот. Ларинька – чебуреки. Платил Желудок. Ларинька нервничала. Она боялась пропустить очередь. На обратном пути брат спросил:
– Поможешь Желудку?