Материал был для меня новым, хотя с середины восьмидесятых я ходила на концерты и фестивали в ЛДМ, СКК, ДК Пищевой промышленности и Ленсовета. Обратилась к знатокам. Лиза Василькова познакомила меня в «Китайском летчике» с Севой Гаккелем. Трехтомник Андрея Бурлаки – снабдил подробнейшей информацией о группах. Очень помогли издававшиеся в Твери и Екатеринбурге сборники «Русская рок-поэзия. Текст и контекст», на которые обратил мое внимание финский специалист по русскому року Томи Хуттунен. Естественно, я слушала много музыки. В результате появился доклад, который был прочтен на Тыняновских чтениях в Латвии. Через два года тема разрослась, и был прочитан доклад «Хармс и Введенский в русском роке». Тут материала было значительно больше. Мариэтта Омаровна Чудакова предложила опубликовать оба доклада в «Тыняновском сборнике». Перевести текст в электронный вид – я печатаю только на пишущей машинке – помог Александр Донских, сделавший ряд интересных наблюдений. Из-за серии печальных событий этот сборник до сих пор не вышел. А собачка же подросла.
На рубеже 1970 гг. тексты обэриутов начали проникать в среду рок-музыкантов. Первенство принадлежало Даниилу Хармсу. Как вспоминает А. Донских: «Знание творчества Даниила Хармса входило в минимальный джентльменский набор молодежи Ленинграда середины 1970-х, наряду с рок-музыкой, конечно. Число читанных произведений было невелико, и пополнялся список исключительно самиздатом, к которому изредка присоединялись книги на русском языке, изданные за рубежом, в основном в Америке. Как это ни странно, эксцентричность была нормой поведения в определенном кругу, среди музыкантов, в частности, а музыкантами были практически все – многие нынешние писатели, сценаристы, художники, режиссеры. Таков был общий знаменатель времени. Остальные обэриуты были не так популярны – Введенский, Олейников – этими фамилиями или их стихами можно было блеснуть даже среди знатоков» [97]. Швейцарский филолог Ж.-Ф. Жаккар, приехавший в Ленинград изучать творчество Хармса, пишет, что предмет его занятий «стал визитной карточкой в рок-клуб на улице Рубинштейна» [98].
Особую популярность в рок-сообществе получили анекдоты Хармса о Пушкине, которые часто путали с «Веселыми ребятами» – циркулировавшими в самиздате анекдотами о русских писателях, сочиненными Н. Доброхотовой и В. Пятницким. Вскоре появились созданные по тем же моделям анекдоты о рокерах, распространявшиеся сначала в самиздате, а затем и в интернете. Исследователи этого явления А. Черников и Т. Цвигун в статье «Хармс-рок: конструирование культурной мифологии?» делают заключение о снижении культурного уровня читателей и сочинителей: «По сути „Хармс-рок“ представляет собой характерный пример того, как авангардистская традиция движется в рок-культуре по линии опрощения, выхолащивания первичной формы, обнуления литературного потенциала»[99]. Выводы, сделанные исследователями, справедливы по отношению к массовой рок-культуре. Хочу привести несколько альтернативных примеров восприятия обэриутов отдельными рок-группами в контексте западного авангарда, русской смеховой традиции и литературы абсурда.
Начну с группы «Странные игры», занимавшей особое место на ленинградской рок-сцене восьмидесятых годов благодаря своему репертуару, в основу которого легли песни на стихи французских дадаистов и сюрреалистов. Французской авангардной поэзией заинтересовался и заинтересовал других членов группы Виктор Сологуб еще в конце семидесятых. Его жена преподавала французский язык. Виктор и сам стал учить французский. У него дома был томик стихов французских поэтов в оригинале, однако, в основном он пользовался антологией «Французская поэзия ХХ в.», вышедшей в серии «Библиотека всемирной литературы». Виктор Сологуб увлекался поэзией сюрреалистов и больше других Раймоном Кёно (1903–1976), Жаном Тардьё (1903–1957) – любителями каламбуров, игрой звуков и понятиями, издевок над ходячей моралью. Среди прочего, Кёно выступал за реформу французской орфографии на основе фонетического принципа. Во Франции стихи Кёно, который стоял для Сологуба на недостижимой высоте, стали популярными песнями. Результатом этого увлечения стало включение в репертуар «Странных игр» большого количества песен на стихи Кёно в переводах Михаила Кудинова. С ними соседствовали песни на тексты Т. Тцары, А. Мишо, Д. Тардьё.