С чего начинается Деликатес полностью

Из тайной дверцы появился Пасечник в своей неизменной мятой рубахе и мягких туфлях. Он молча сел на стул рядом с болящим, у изголовья, чтобы лучше слышать тихие речи.

— Поставь меня на ноги какой-нибудь своей лечебной настойкой, ведь наверняка есть у тебя! — попросил Правитель.

— Ни к чему это, — коротко отозвался Пасечник.

— Как же ни к чему? Того и гляди, драконы налетят с претензиями, встречу с ними надо готовить, а я валяюсь тут бревном с глазами, — тихо стонал Правитель, чувствуя, что с каждым словом остатки сил покидают его тело.

Сказал и забылся, улетел в свои грёзы, глаза помутнели. Пасечник поразмыслил немного и на манер голоса Самого Великого громко приказал:

— Пусть мне подадут отчёт разведки, что в Драконьих Горах происходит. Письменный!

— Будет сделано! — ответил неестественный голос.

Правитель от этих криков даже не очнулся. Пасечник тихо скользнул в свою потайную дверь, в каморке улёгся на узкую кровать на манер Самого Великого, закрыл глаза и стал ждать, когда его снова позовут.

Пустой город напоминал картинку, в которой художник поленился рисовать людей, ограничившись лишь домами и деревьями: неживых рисовать проще. Изредка кто-то пробегал по улицам в парандже, стучал в дверь продуктовой лавки с надписью «Закрыто на карантин», оглядывался по сторонам и, убедившись, что слежки нет, исчезал в приоткрытой двери, из которой появлялся через пару минут с руками, полными снеди. Окна ресторанов, тоже закрытых по причине карантина, были плотно зашторены, но и там кипела тайная жизнь. В их приоткрытые задние двери проникали парами или группами, тоже убедившись, что слежки нет, и вываливались оттуда уже сытые и пьяные. Попрошайки же не теряли времени даром: отслеживали нарушителей, скрываясь в подворотнях. Как только те выходили из запретного заведения, нищие кидались им в ноги с требованием: «Дай монетку, а то донесу», — и получали откуп тут же и без пререканий. Драные коты, права и свободы которых карантином попраны не были, стали настоящими хозяевами города: нагло растягивались посреди мостовых без машин, гоняли собак, с удовольствием дрались на опустевших площадях и устраивали утренние торжественные оратории, уверенные в том, что в них некому швырнуть камнем. Гнал их только звон пожарных машин, которые дни напролёт носились по городу от одного дымного столба к другому. Горожане, сидящие теперь по домам безвылазно, доставляли тушилам своими играми с огнём много хлопот: то курят в постелях, то благовониями дымят, то свечи роняют — от скуки взаперти балу?ют. Погорельцев приходилось выселять во временные бараки целыми домами.

Информационные листовки каждый день сообщали горожанам, что всё идёт по плану, врачи внимательно изучают ящур, бояться не?чего, но пока нужно сидеть дома. «Ещё немного», без указания границ, потому что Самый Великий был занят «думами» и отдать приказ об отмене карантина было некому. Его подчинённые такую ответственность на себя брать не решались. Им зачем?

По улицам рыскал карантинный патруль: трое мужиков в чёрном, которые ныряли в подъезды, долбили в двери, сверяли численность сидельцев с заявленной, потом раскладывали по столу портреты и спрашивали, видели ли домочадцы таких людей. Уходили или так же втроём, или уводили кого-то с собой, не объясняя причин. Горожане обеспокоенно поглядывали в окна: не идут ли «чёрные люди».

Вечером, когда жара спадала, Большой человек собирал у себя в кабинете работников с отчётами. Без малейшего интереса выслушивал, сколько сгорели, сколько чем заболели, сколько есть просят, сколько мозг выносят, и оживлялся только тогда, когда переходили ответчики к поискам Бабы. Зная его предпочтения, работники исправно докладывали количество заключённых под стражу «похожих на портрет» баб и пересказывали сплетни о «похожих». Сообщений было так много, что Большой человек тонул в бабах, будто в водовороте. Когда казематы затрещали от переизбытка узниц по швам, Большой решился и, надев паранджу, чтобы скрыться от любопытных взглядов, сам пошёл посмотреть, как же умудрились его работники набрать в городе столько загорелых мышцатых баб-ловцов полвека от роду? Увиденное повергло его в уныние. В казематах мыкались бабы всех видов и мастей: от стройных молоденьких блондинок до древних косматых старух, скрюченных временем. Набитые в камеры, словно сельди в бочку, они выли на все голоса, тянули руки сквозь решётки, умоляя их отпустить и ноя, что ни в чём неповинны. Потоками их слёз полы можно было мыть. Сырость развели и тяжкий бабий дух, который и под паранджу пролезал. Большой человек терпел, выискивал среди них глазами портрет, похожий на похоронную рамку, изъятую из Бабиной семейной избы. Никого!