С чего начинается Деликатес полностью

— Все многоглавые драконы с абсолютным слухом рождаются. А одноглавым обычно медведь на ухо наступил. Головная дискриминация повсюду! — сказал он и продолжил наслаждаться пением.

«Да им не надо нигде работать! Тяжести таскать, строить… Зачем? Драконам можно только петь! Петь, петь и петь, и люди за это будут кидать рыжуху к их ногам», — изумилась Баба их чудесному пению. Словно на свадьбе по любви побывала, такое удовольствие ей напели. Аж подвывала им потихоньку. У Бабы-то одна голова, и ей, как истинному одноглавому дракону, тоже медведь на ухо наступил.

Три песни спели драконы и разбрелись по своим палатам. Баба же в растрёпанных чувствах принялась искать того самого, единственного, с которым ей так хотелось повидаться, но не нашла. Спросила. Ей подсказали, что лежит Сейл в отдельном ящурном боксе, от входа направо и вверх по тропинке.

Вспомнила место: её сюда Гоша привозил на минутку, когда только прибыла в Больничную долину. Вход в этот огромный зал не был завешен шкурами, всё напрогляд, а в сводах пещеры наделано множество дыр, в которые врывались солнечные лучи. Сейл снова лежал недвижимый, без сознания. В обе пасти вставлены враспор палки, чтоб не закрывались, и два интерна своими хвостами пытались выправить головы несчастного пациента так, чтобы солнечный свет из дыры попадал змею прямо в рот. «И правда, лучами солнца лечат! Как же сложно лекарям без рук управляться! Крыльями не поможешь толком, только две курьих лапы, морды да хвост», — подумала Баба. То, на что у неё ушла бы минута, драконы делали чуть не час. Пристроив головы и разложив крылья Сейла под солнечными лучами, вымотанные интерны пошли вниз с горы. Баба припряталась за камнем, чтоб не бранили, что бродит не там, где надо, а когда скрылись лекари, снова вышла на Дракона смотреть.

Теперь она понимала, почему в глазах эскулапов была такая печаль по нём: Сейл таял. Шеи отощали, брюхо ввалилось. Из пастей текла слюна, а крылья безжизненно валялись не меняя положения, делая грозного Дракона похожим на половую тряпку, забытую в углу. Но вдруг одна его голова качнулась и упала на бок, убрав пасть из потока солнечного света. Баба секунду помешкала и шагнула в глубь пещеры, словно в омут.

Вблизи картина ужасала ещё больше: обмётанные волдырями воспалённые пасти и перепонки на крыльях хорошо бы на пачках табака рисовать для отпугивания курильщиков, но носить на себе такое никто не должен. Сейл приоткрыл один глаз на той морде, что отвалилась от солнца, увидел Бабу и невнятно промычал распёртой пастью:

— Э-и, у-о-и!

Что Баба однозначно поняла как: «Дели, уходи!» и ответила резко:

— Отдыхай, мордатый! Я тебя ещё не спасла из-под ящура, как ты меня из-под коня спас. Один-один будет, когда ты бабочкой запорхаешь. Так что не смей помирать! Слышишь, тварина?! Не хочу всю жизнь виной за тебя мучиться!

Дракон закрыл глаз. Баба вышла из пещеры, набрала разных камней в подол, вошла обратно, ссыпала их у стены. Вернулась к змию, развернула его тяжёлую голову так, чтобы лучи струились точно в пасть, поправила другую голову и методично подпёрла обе камнями, чтоб больше не валились. Поправила и крылья, подставив лучам самые пострадавшие места, приговаривая бабкин наговор, который та над ней читала, когда девчонкой она сладким объедалась и от этого покрывалась зудящей коркой: «Уходи, парша, с моего малыша. Сгинь, провались, от дитяти отцепись. Сделает здоровым бабкино слово!»

— Дели, ну что за дурная баба! — послышался за спиной неуважительный окрик интерна. — Теперь вот точно заболеете!

— Я не баба, я — дракон. Драконы своих не бросают! — ответила она грозно.

— Великодушного прошу прощения, — осёкся молодой эскулап. — Был не прав, вспылил.

— То-то же! Вам, безруким, с этой болячкой не совладать! Так что готовьтесь и меня потом лечить! Пока могу — помогу. И сена мне сюда притащите, чтоб было где передохну?ть. Я тут подежурю.

Перечить такому грозному Дракону будущий эскулап более не посмел.

Как обычно, утром отворились тяжёлые двери кабинета, тихо вкатилась небольшая тележка с завтраком на одной полке и свитками писем и донесений на другой. Разгона механизму хватило, чтоб доехать почти до середины комнаты. Двери закрылись. Самый Великий с трудом приоткрыл веки.

Каждое утро он открывал глаза с надеждой, что силы вернулись: встанет и пойдёт как ни в чём не бывало. Но нет, немощь снова при нём. Он подвинул ногу на край кушетки. Ещё одно усилие, и нога упала на пол. Потом другая. Упёрся руками в лежанку, помогая себе сесть. Несколько метров, отделяющих его от тележки, превратились в его глазах в непаханое бескрайнее поле. По счастью, потайная дверь отворилась. Вошёл Пасечник.

— Доброе ли утро? — спросил он, хоть и сам уже видел ответ.