– Кто это? – спросил Навплий. – Неужели Гипсипилла?
– Она самая, – подтвердил сын Леды.
Все вместе они вскоре добрались до уже изрядно озябшего Полидевка. Пещеру открыли. Из нее вышел в самом деле широкоплечий и рослый Фоант. Он совсем не походил на пещерного узника, имел вполне ухоженный и сытый вид, и только очень сильно поседевшие, но по-прежнему густо вьющиеся волосы и необычная, накопившаяся за долгое время усталость в лице выдавали пережитые им волнения. Перед ним развязали Гипсипиллу. Она, как была без одежды, бросилась отцу в ноги, по-критски умоляя его о пощаде, но тот и не думал учинять над ней расправу, да и аргонавты не дали бы ему.
– Спасибо всем вам, друзья, – сказал Фоант, оглядывая аргонавтов и гладя при этом дочь по волосам. Его глаза были полны тихой радости. – Ради этого момента я терпел заточение почти полтора года. Я знаю, у вас много вопросов ко мне, но давайте отложим их на потом.
На остаток ночи Фоанта с Гипсипиллой отвезли на корабль, перебудив при этом всех его обитателей. Недавняя владычица острова никак не могла уняться, чем заставила Орфея взяться за свою кифару. Божественные звуки дали, наконец, успокоение несчастной, а вместе с нею и всем остальным. Фоант был счастлив, усыпая на корабле – так давно он не слышал шум морского прибоя.
Возвратившись домой, Геракл нашел Евнея голодным и плачущим. Пришлось отнести его к Ясону с Ифиноей, которая покормила его от своей груди. Предводитель похода объявил им, что Гипсипилле стало совсем плохо, и ее отвезли на корабль под наблюдение аргонавтов. Появление Фоанта скрывали в течение двух дней, дав ему отдохнуть, а после поутру Геракл назначил в северной гавани общий сбор. Женщинам и мужчинам он повелел собраться порознь перед причалами. Первым делом он вывел с корабля Гипсипиллу и остановился с ней на краю причала.
– Синтийки! – обратился он к женщинам и, указав на Гипсипиллу, спросил: – Узнаете ли вы свою правительницу?
Из толпы донеслось вялое «да». После этого с корабля на причал вышел Фоант. То тут, то там среди женщин стали слышны короткие пересуды, перешедшие сначала в более длинные и горячие споры, затем в недоумевающие возгласы вроде «ее отец?», «Фоант?», «да ведь он убит!» пока, наконец, кто-то во все горло не выкрикнул:
– Она – обманщица! Хватайте ее!
Толпа женщин была готова уже с шумом ринуться вперед. Гипсипилла отвернулась и закрыла руками лицо руками, ожидая, что подруги сейчас разорвут ее на куски, но Геракл остановил их словом.
– Стойте, – сказал он. – Теперь я обращаюсь к мужчинам и в особенности к вам, о аргонавты! Для тех из вас, кто еще не знает: этот муж, которого вы видите рядом со мной, – в самом деле законный правитель Синтия и отец Гипсипиллы Фоант. А теперь снова спрошу у женщин: кто из вас объяснит нам всем, почему вы вдруг воспылали такой враждой к подруге, которую почитали между вас первой? И что вообще произошло здесь? Вы ведь понимаете, что с появлением Фоанта все ваши прежние объяснения разбиты.
Сын Мелампа подошел сзади к Гераклу и, тихонько взяв его за плечо, во всеуслышание обратился к нему:
– Послушай, Геракл, я понимаю твое стремление узнать истину. Но сердца этих женщин наполнены сейчас гневом, который отчасти, конечно, нельзя не признать справедливым. Но даже самый справедливый гнев есть гнев – он ослепляет. Поэтому позволь рассказать все мне: я хоть и был все эти годы в заточении, но моя, если так можно выразиться, непутевая дочь исправно извещала меня обо всем происходящем и не утаила, как я понимаю, ничего.
– Что ж, Фоант, мы будем рады выслушать твой рассказ, коль скоро он может пролить свет на происходящее.
