– Что ж, тогда я начну. Родился я во внутренних фракийских областях, очень далеко от моря за северными горами, по которым проходит граница с приморскими царствами. Аполлона у нас почитали как солнечного бога. Весной у нас устраивали в его честь праздник, на котором пекли в точности вот такие же круглые, золотистого цвета лепешки, которые предназначались как в пищу, так и ему в приношение. Посвящали ему и пляски, и песни, и обильные возлияния вином, которое, кстати, всегда приходило к нам из Троады. Летом и осенью Аполлона чтили как помощника на охоте. Ему посвящал одну из своих стрел лучший стрелок. Еще я помню, как мы, бывало, долго, почти целый день шли куда-то на север и приходили на берег большой реки. Здесь, в Троаде таких рек нет. Временами из-за тумана там терялся из виду противоположный берег. Мы спускались по этой реке и выходили, как я теперь понимаю, наверное в море, которое вы зовете почему-то Аксинским. А оно было прекрасно: летом вода в нем была тепла и, между прочим, не так солона, как в здешних морях. Почему я об этом рассказываю? Да потому, что повзрослев, я узнал, кстати, от вашего брата, о дальней, очень жаркой заморской стране, где тоже течет большая река и где тоже ревностно чтут солнечного бога – настолько ревностно, что считают тамошнего царя его сыном.
– Мероп говорит о Египте, – пояснил Навплий.
– Да, верно. Названия часто вылетают у меня из головы, – продолжал прорицатель. – Так вот, я подумал тогда, что между почитанием солнца и большой рекой, впадающей в море, есть какая-то связь. Там, на севере Фракии прошло мое детство, а когда мне было десять лет, моего отца, отменного каменщика, пригласили работать на Саон, где тогда обновлялся храм. К этому времени я стал задумываться, насколько же бывают слепы стрелы Аполлона: да, лучи солнца дают жизнь урожаю, но я не раз видел, как люди гибли в жару во время полевых работ.
Сидевшие рядом Геракл и Орфей переглянулись: рассказ Меропа в точности повторял содержание их вчерашней беседы на Саонской горе. Юный предводитель многозначительно кивнул кифареду: мол, видишь, не один я такого мнения.
– На Саоне, – продолжал Мероп, – у меня стал проявляться прорицательский дар. Вы, аргонавты, в большинстве своем молоды и, должно быть, не знаете, что рассказывают многие женщины, однажды выкормившие грудью дитя. А говорят они, что всякий раз, как им доведется увидеть чужого младенца, молоко снова подступает у них к груди, и сделать с этим ничего нельзя. Боги устроили это, очевидно, для того, чтобы новорожденные дети не умирали в том случае если родная мать либо погибнет, либо по какой-либо причине не будет иметь молока. Нечто подобное стал испытывать на Саоне и я. Лишь только где-то я слышал разговоры людей, находящихся в затруднении, голос, шедший у меня изнутри, подсказывал мне решение. Необоримое желание помочь людям сочеталось во мне с юношеской уверенностью в собственной правоте, и, действительно, мои советы чаще всего оказывались верными, хотя я ни людей, ни их обстоятельств толком не знал. Очень быстро я понял, что мои прорицания по-настоящему нужны далеко не всем, но мне стоило немалых трудов научиться обуздывать свое рвение и, оставаясь открытым для всех, помогать лишь тем, кто сознательно обращается за помощью. Там, на Саоне появилась у меня привычка слушать разговоры в толпе. Там же я поступил в обучение к жрецам Кабиров, но в их обществе я никогда не чувствовал себя до конца своим. Их боги мало чем отличались от нашего Аполлона. Они обладали той же переменчивостью, тем же непостоянством, что и люди. Я довольно быстро поднялся до высшей ступени посвящения, но все, что я узнавал никак не приближало меня к тайне моего прорицательского дара, который, кстати, жрецы и жрицы на Саоне категорически отказывались признавать. У них прорицание было уделом исключительно женщин и только во время определенных обрядов, а ко мне нуждающийся мог прийти всегда, хоть разбудить меня ночью. Я решил поговорить об этом с верховным жрецом. Это был умнейший человек. Даже покинув Саон, я поддерживал с ним связь до самой его смерти.
– Ты имеешь в виду Косинга? – спросил Орфей.
– Да, – ответил Мероп. – Ты знаешь его?
– Конечно знаю! Он пригласил меня на семнадцатом году своего священства сочинять музыку для храмовых церемоний и обучать местных музыкантов. Согласен с тобой: Косинг был превосходнейшим человеком.
– Вот это да! Так ты – Орфей? Это ведь ты играл на кифаре на его похоронах, когда его тело заносили в пещеру?
– Ну конечно же! Разумеется, я не мог не примчаться, узнав, что он умер.
– Так и я тоже! Вот то-то я смотрю, что твое лицо мне знакомо! Но я должен сказать, что и преемник Косинга тоже очень неплох.
– Жаловаться не могу. Храмы Саона в отличном состоянии и полны людей. Нас он принял тоже отлично. И про тебя, как видишь, не забыл.
