В итоге было решено отдать руководство процессией Пелею. Тот объявил, что к участию в жертвоприношении на Диндиме никто не может быть принужден, но для решившихся на это он устанавливает необходимые к соблюдению правила: не одевать доспехов, не брать с собой никакого оружия кроме ножа, во время подъема на гору во всем подчиняться ему. Мероп поблагодарил сына Эака за поддержку. Лаомедонт со своим отрядом вынужден был остаться в стране долонов еще на три дня.
Когда обсуждение закончилось, Геракл решил снова, на этот раз в одиночку, пройтись до гробницы Кизика и Клиты, чтобы все обдумать. Беспрекословно он доверял только Телефу. Телеф был по сути отшельником, жил вдалеке от городов и в городах никогда не появлялся. Сведения поступали к нему урывками от Феспия и Менандра, и, тем не менее, он умудрялся делать правильные выводы. Ясно, что достигалось это не иначе, как прозрениями его чистого сердца. Мероп же, который без боязни ступал на торжище, не чурался ни многолюдных застолий, ни родства с царями, устраивал межплеменные дела, проводил мистерии для тысяч мистов сразу и имел обширнейшие знакомства, кем был он? Не был ли его дар просто-напросто умением постоянно поддерживать осведомленность в самых разных делах, сопряженным к тому же и с чутким умом? Вроде бы, предсказание смерти дочери в связи с пребыванием у подножия Диндима аргонавтов, говорило против этого – такого не узнаешь, сидя в предзакатный час на стопе Аполлона у перкоссийских ворот. С этими мыслями Геракл сначала присел на берегу моря, потом прилег, глядя в небеса, а потом и вовсе уснул без памяти. Позже он увидел во сне как на фоне неба над ним с мерным, низким по тону жужжанием кружил шмель. «Прогнать его что ли?» – думал про себя спящий предводитель. Но шмель был совсем не назойлив, не желал, как это часто бывает, непременно сесть на лицо. «А, пусть летает,» – устало махнул предводитель в сердцах рукой и продолжил любоваться небом. Шмель летал и в самом деле высоко. Вдруг послышались какие-то голоса, спугнувшие мохнатое насекомое, и тогда Геракл увидел склонившиеся над ним расплывчатые контуры лиц. Он решил попробовать открыть глаза.
– О! Смотрите-ка, проснулся! – сказало круглое испещренное мелкими пятнами морщинистое лицо, в котором сын Амфитриона узнал птицегадателя Мопса.
– Все ли с тобой в порядке? – спросила находившаяся тут же рядом Аталанта. С ней был Мелеагр, Орфей, Арг, Иолай, Гил и только-только подошедший Линкей.
– Мопс, расскажи же скорее нашему предводителю, что ты увидел, – торопил птицегадателя сын Эагра. Геракл поднялся, сел и принялся отряхивать голову от песка.
– Ээээ! – закатывая глаза, затянул Мопс. – Такое, право, увидишь не каждый день.
– Мне тоже не терпится узнать! – в нетерпеливом восторге крикнул младший сын Афарея.
– Ну так слушайте же. Я сидел и по обыкновению смотрел на небо в поисках чего-нибудь неожиданного. А неожиданное должно произойти – мы ведь неспроста уже больше недели сидим тут на одном месте. И вот, вижу я, как с Диндима к нам летит птица с красной грудкой и длинным таким клювом. Летит необычно низко и, главное, прямо – редко какая птица, знаете же, подолгу летит прямо. Когда она подлетела ближе, я увидел, что это зимородок. Мне он сразу показался интересным. Я продолжил за ним наблюдать, и вдруг вижу, что он закружился над чем-то: летает кругами то в одну, то в другую сторону, но не садится. Тогда я созвал людей, мы пошли к этому месту и нашли тут Геракла. Геракл, видел ли ты птицу?
– Нет, я спал, но во сне мне казалось, будто надо мной кружит шмель, – с усмешкой ответил, протирая глаза, предводитель. Все собравшиеся вокруг еще сонного сына Амфитриона тоже рассмеялись. – Но, быть может, Мопс, ты скажешь, что по-твоему означает такое поведение зимородка?
– Конечно, Геракл! Тот, над кем кружит птица, должен в ближайшее время получить вести оттуда, где эта птица живет. Стало быть тебе, а значит и нам всем, нужно на Диндим, а ближайшая возможность попасть туда – это принять предложение землеродных.
Предводитель быстро вспомнил, что доверился Мопсу уже дважды. Первый раз – приняв решение сойти на Синтий, и это было ошибкой. Второй раз предсказание Мопса подтвердила Афина. Птичий бог Мопса был так же двойственен, как саонские кабиры. Племя землеродных, если, судя по рассказам Пелея, оно подобно пелионским кентаврам, поклоняется Океану и богине горы, таким же переменчивым и непостоянным богам. Какой тогда смысл сейчас приносить им жертвы? Правда, воля этих богов совпадала сейчас с волей, без сомнения, светлого, хотя еще таинственного и немного даже как будто чужого меропового Аполлона. Тем не менее, Гераклу предлагаемое землеродными жертвоприношение казалось сейчас неуместным. С другой стороны, это чувство боролось в нем с любопытством: ему не терпелось своими глазами увидеть, как живет племя, называющее себя землеродным, и что такого нашел в их поверьях Мероп, что заставило его согласиться с их требованием покрасить ногти на ноге Аполлона, защитника долонской гавани.
