Два последовавших друг за другом напоминания об Эрато не могли не сказаться на душевном состоянии Геракла. Оставшись наедине со своими мыслями в ночь после восхождения на Диндим, он был готов к тому, чтобы снова, как и на Синтии, объявить полдневный сбор, но потом пожалел сотоварищей. К тому же, на следующий переход у них, опять-таки, не было никаких ориентиров и потому отправляться в путь следовало с раннего утра. На пополнение припасов и на прощание со страной долонов аргонавтам был, таким образом, отпущен целый день.
Наконец, соскучившиеся по делу Арго и совоокий кабир понесли друзей вперед с удвоенной силой. Но вдруг что-то не заладилось: когда Диндим еще не совсем скрылся из виду, Навплий приказал гребцам остановиться.
– Что случилось? – заволновался и вскочил на ноги сидевший на верхней палубе мастер.
– Да, пустяки, – ответил ему аргосец. – Весло треснуло.
За правым бортом что-то упало в воду. Арг ринулся туда. У гераклова весла была практически отломана рукоятка. Весло сидевшего напротив Полидевка втащили внутрь корабля.
– Уфф, – вздохнул с облегчением сын Арестора.
На верхнюю палубу вышел вместе с Полидевком расстроенный предводитель. Арго продолжил движение.
– Не грусти, Геракл, – подбадривал мастер сына Амфитриона. – На следующей же стоянке найдем подходящее дерево, и я вырежу тебе новое.
Но предводитель был глубоко опечален и не столько тем, что лишился весла. Ему казалось теперь, что причина всех неудач в походе в том, что он оставил Эрато. Причина эта была неустранимой: он не мог отобрать у Телефа супругу даже облекшись властью фиванского царя. Вся его жизнь, думал он, может переломиться как эта злополучная рукоятка, и на земле не будет мастера, способного ее починить.
Чтобы избавиться от тоски, Геракл подошел к сидевшему ближе к корме Орфею и попросил его наиграть что-нибудь веселое. Кифаред запел одну веселую песню, которую сочинил на Синтии, наблюдая за тем, как умело и с какой любовью Бут обращается с пчелами. В этой песне две пчелы наперебой радовались всему: и своей жизни в улье, и сладкому нектару луговых цветов и просто солнцу. Потом хозяин благодарил их за трудолюбие и рассказал им – куда же без этого – о разных кабирах: о земных, морских, небесных, птичьих, рыбьих, звериных. А затем сказал им, что наверняка где-то есть еще и кабир пчелиный, которого он представлял себе могучим и большим трутнем. Ему-то и подвластны все, живущие на земле полосатые тонкокрылые создания, и его-то он, хозяин, и просит помочь его любимым пчелам счастливо пережить наступающую зиму. Такая песня в самом деле подняла предводителю настроение.
– А ведь ты забыл кое-что спросить у Афины, – сказал тот, когда фракиец закончил очередную песню.
– Геракл, ты шутишь? – ответил удивленный Орфей. – Она показала мне такое… Я убедился, что не зря больше двадцати лет изо дня в день ударяю плектром по струнам.
– Вот так новость! Орфей, имя которого известно всему ахейскому миру и даже тем, кто его никогда не слышал и не видел, не зря играет на кифаре!
– Неужели ты настолько уверен в том, что делаешь?
– Я? Ну, после того как увидел Афину. То есть, вобщем-то, от начала всех своих дел.
– Ну я-то, собственно, тоже с юности не сомневался, что кифара – это мое призвание. Только вот ты, а потом Мероп поколебали меня в этой уверенности, а Афина мне ее снова вернула.
– Так что же ты видел?
– Это поистине удивительно, – начал Орфей свой упоительный рассказ. – Представь, мы с Эвридикой шли по бесконечно длинной улице, на которой по обе стороны стояли самые разные храмы. Мне кажется, я видел даже огромные египетские сооружения с прямыми линиями, сходящимися вверху в одной точке. Такие рисовал нам на песке Навплий, если помнишь. Они стояли справа, как будто в дальнем ряду от дороги. Так вот, мы с Эвридикой заходили в храмы, но только по правой стороне. Всюду, в каждом храме я играл на кифаре. Никогда у меня не было такого количества разных слушателей. Кроме людей на музыку собирались городские собаки и горные олени, словно специально спускались с лугов коровы и овцы, бросали охоту и смиряли свой свирепый нрав волки и львы, сползались змеи и сбегались скарабеи. Я сам видел, как лягушки, протискиваясь между ног, лап и копыт, выпрыгивали в первые ряды. Представляешь? Мне, честно говоря, в какой-то момент стало жутковато от такого разнообразия, но вместе с тем и очень приятно.
– То, что ты рассказываешь, похоже на мечту любого кифареда.
– Именно! И еще…, – кифаред, прищурившись, подозвал Геракла поближе и прошептал ему на ухо, – это я только тебе по секрету могу сказать… Я так зауважал себя… ну прямо как наш общий знакомый Лин.
Друзья от души расхохотались. О немного больном самолюбии бывшего плотника из Фив Орфею было, конечно, тоже хорошо известно.
