– Ну как же, ты ведь мудрая женщина. Так слушай, я вдруг решила, что лучшее, что я могу дать Электриону – это мое тело. Сидя перед ним, я продела руки назад через короткие рукава хитона и обнажила грудь. Электриона это очень умилило. Но в его улыбке я не увидела вожделения. Так улыбаются скорее… ну, к примеру, увидев весело играющих щенят. Он попросил меня встать и раздеться совсем. Я охотно исполнила его просьбу. Когда я походила перед ним обнаженной, он сказал: «Спасибо тебе, Анаксо. Теперь давай спать.» Я легла, последовал его обычный, малоприятный поцелуй, и он… уснул, оставив меня самой справляться с собственным вожделением и, главное, совершенным непониманием того, что произошло. «Чего же еще ему надо?!» – думала я, тихо негодуя. Как же в своем негодовании я была неправа! С этой ночи началось самое тяжкое мое испытание. Ведь я предполагала, что теперь между нами что-то изменится. Мое разочарование состояло в том, что все осталось по-прежнему. Больше того, Электрион стал часто на целый день покидать дом. Он говорил, что ездил в Тиринф, но я не знала уже, что и думать. Что-то подсказывало мне, что надо еще подождать, хотя силы мои были уже на исходе, а состояние близко к отчаянию. Но однажды, – это случилось через несколько месяцев, – вернувшись домой вечером, Электрион попросил меня собрать для нас вещи: по его словам, на несколько недель мы отправлялись жить в Тиринф. Когда я спросила, зачем, то снова увидела такое же, как и в ту ночь, странное выражение его лица: он специально подтягивал вверх нижнюю губу, чтобы не растянуться в улыбке. Ответил он, что-то в том духе, что Тиринф – и его, и мой родной город, и нам было бы неплохо время от времени возвращаться туда. Я согласилась. Грустить в Мидее или в Тиринфе для меня не было никакой разницы. В Тиринфе я могла бы, правда, встретиться с подругами, с которыми со свадьбы не виделась. Впрочем, скрытая радость Электриона, которую я снова заметила на его лице, давала некоторую надежду, один раз, правда, уже как будто обманутую. Первые дни в Тиринфе мы провели порознь. Персеев сын и начальник порта Филипп, в доме которого мы остановились, почти с рассветом уходили по своим делам. Я оставалась дома, помогала уже немолодой супруге Филиппа, стараясь при этом видом не показать своих проблем. С ней же мы устроили и прием для моих подруг. Все получилось очень мило. На пятый день Электрион возвратился домой раньше и спросил, могу ли я сейчас же поехать с ним в порт. Мы с супругой Филиппа были заняты приготовлением ужина, но она любезно меня отпустила, сказав, что сделает все сама. В порту он провел меня через бесконечную череду кораблей и остановил у одного из них, на котором для пробы поднимали необыкновенно белый парус; он будто собирался вот-вот отправиться в плавание. Суетившиеся на корабле люди при виде Электриона поздоровались с ним и со мной. «Смотри, – сказал мне Электрион, – это наш корабль.» Я присмотрелась внимательнее. Корабль был в основном таким же, как и все, но дерево было новым и даже еще пахло. И парус, поняла я, необычно белел тоже от того, что подняли его сегодня впервые. Тут меня осенило: все время с той самой ночи мой супруг, персеев сын, был занят осуществлением своей мечты – он строил корабль! Вот для чего он постоянно ездил в Тиринф! Мы поднялись на борт. Электрион не стал показывать мне всякие мореходные приспособления, а прямиком повел меня на корму. Там, на корме он нагнулся будто бы, чтобы что-то поднять. Я увидела, что часть палубы снимается, открывая лестницу, ведущую вниз, в отгороженное от гребцов замкнутое помещение. Это была наша спальня. В ней стояло, правда, еще не убранное, приделанное к полу и к стенам ложе. Сквозь борта туда доносился плеск волн, а, открыв ночью крышку, можно было смотреть на звездное небо. В совершеннейшем восторге я спросила: «Когда мы отплываем?». «В первый же день полнолуния, Анаксо,» – сказал Электрион, указав на половинку растущей Луны, висевшей в этот момент над горизонтом. Я обняла его, губами потянулась к его губам, и он мне ответил: это был первый наш с ним поцелуй. Неделя до отплытия пролетела быстро. В течение этой недели я едва ли могла спать: я была вся в предвкушении. И хотя Электрион продолжал как бы не замечать меня, как и до поездки в Тиринф, теперь я была уверена, что он просто доигрывает игру до конца, и в плавании наступит преображение. На этот раз я знала – он не обманет. Через неделю мы отплывали на Родос. Там заказали партию больших сосудов для масла, которые надо было доставить. К подготовке Электрион подошел очень серьезно. Он принес жертвы Зевсу, Посейдону и Эроту, на каждом из трех алтарей долго молился. Наконец, рано утром мы отплывали. Сын Персея снова, после долгих лет, стал за кормило. Я рассматривала его лицо в этот момент: его глаза, словно до того застланные пеленой, а теперь полностью раскрывшиеся, излучали силу и уверенность, немного сморщенный лоб выдавал предельную собранность, губы и щеки намекали, именно что намекали на улыбку, на затаенную радость – Электрион возвращался в любимую стихию, возвращался не повелителем ее, а другом, и возвращался теперь снова не один – на меня он не переставал украдкой бросать короткие, незаметные окружающим взгляды. К вечеру мы приплыли на какой-то остров. Он был необитаем, но на нем был причал. В следующих плаваниях уже он рассказывал мне, что этот остров облюбовали кекропийцы как перевалочный пункт по пути на восток. Они и поддерживали на нем причал в целости. Заночевали мы с Электрионом на корабле: приготовив на огне еду и поев вместе с командой, мы отправились в свое гнездышко. Мы разговаривали ночь напролет – перед нашими глазами проплыло множество разных созвездий. Я просила у супруга прощения за те мелкие пакости, что устраивала ему. Мне в самом деле было за них очень стыдно тогда, после всего, что случилось. Он уверял меня, что это пустяки, что он все понимает, и что об этом даже не стоит вспоминать. Напротив, говорил он, он очень благодарен мне за то, что я не просто согласилась быть с ним, а оказалась к нему столь чуткой. Та ночь, когда я спросила, о чем он мечтает, была для него решающей – так он сказал.
