– Но на то у него была причина, и очень серьезная, происходящая еще из тех времен, когда я едва начинала взрослеть. Раз в несколько лет отец приходил к нам перед сном с тем, чтобы рассказать о происхождении богов: о том, как сначала зародился Хаос, затем Небо, Земля и Эрот, а от них уже все остальное. Несмотря на то, что это была все время одна и та же история, мы слушали его, раскрыв рот, потому что, во-первых, от одного рассказа до другого мы многое забывали, а, самое главное, для каждого возраста он находил какие-то новые, особенно интересные слова. Видимо, ему самому эта история была очень интересна и, разбираясь в ней глубже и глубже, он и рассказывал ее нам всякий раз чуть-чуть по-новому. В последний раз он делал это, когда мне было наверное лет двенадцать. И вот, рассказав вроде бы, как обычно, все до конца и закончив Зевсом, он стал рассуждать о том, что насчет Неба и Земли сомневаться нет причин, но вот о том, что есть единый и вечный Эрот, он такого сказать не может: эроты, мол, рождаются и умирают каждый раз с новой любовью. Все сестры проглотили эту новость так же, как глотают одну за одной свежие спелые ягоды, но меня это насторожило. Я стала ему возражать. «Как же так? – говорила я. – Все эти боги – просто-напросто наше порождение?» «И как тогда быть с любовью Земли и Неба?» – продолжала я сомневаться. Отец возражал, что, раз возникнув, и они когда-нибудь прейдут. «Прейдут, – возражала я. – Но что тогда останется? Один Хаос, который и был в начале. Эрот должен быть древнее Неба и древнее Земли, иначе они бы не подчинились его воле, и все наши эроты могут быть только его порождениями.» Я помню, что своим несогласием привела отца в замешательство. Я была уже достаточно взрослой для того, чтобы это почувствовать. Но только недавно я осознала, что сомнение это подрывало самые основы его жизненного уклада. Потому он и припомнил мне эти мои слова тогда, когда у нас появился ты: задолго до того он понял, что не имеет власти надо мной, что жрицей его многоликого и раздробленного Эрота, как его женщины, я не буду, и решил через тебя дать мне свободу.
Геракл одновременно с восторгом и с горечью смотрел на Эрато.
– По всему выходит, – сказал он, – что мы каким-то образом созданы друг для друга. Ты знаешь, что я попал в ваши края совершенно случайно, и там оказываешься ты, единственная из пятидесяти сестер по образу мысли достойная быть с сыном Зевса. Я только сейчас вижу, насколько я был неправ, оставив тебя…
– Прошу тебя, милый, не сокрушайся, – прервала его Эрато. – Ты помнишь свою молитву Эроту тогда, в первую ночь?
– Как не помнить? Конечно помню. «О великий Эрот! Этой ночью..» Что ты думаешь, этот бог по-прежнему с нами?
– Я как раз хотела тебе об этом сказать. Я думаю, что маленький эрот, эрот моего отца, «феспиев» эрот, если хочешь, что когда-то возник между нами, скорее всего умер. А вот большой Эрот не покинет нас никогда, если только мы сами не объявим на него охоту и не станем его гнать и травить. «Любовь не может быть не вечной» – единственно так я могу понять то, что пыталась сказать тебе мудрая Андромеда. И еще мне понравилось в твоем письме, как Афина сказала о своем женихе, что их любовь обретет полноту не раньше, чем закончит свой земной путь их земное царство. Понимаешь, этот мир обременяет, обременяет так, что многие вещи становятся невозможными. Но я верю, что настанет время, когда все земное в нас перегорит как перегорают сухие ветки в телефовом костре. И тогда… одни только боги знают, что может быть тогда… Главное нам – не потеряться, не продаться и не выменять себе иной раз лучшей жизни ценой… Ты понимаешь ценой чего?
– Понимаю… ценой конечной цели.
– Да! Вот, что я поняла за эти годы… сама и благодаря Телефу.
– Как же я благодарен ему! За эту встречу и за тебя вообще…
– Как же я ему благодарна! Едва ли другой человек смог бы так меня понять.
– …такая вот перед этим походом мне выпала радость, с одной стороны, а с другой… вроде бы нового она ничего мне не сказала, а я не могу сдержаться и плачу, вспоминая эту встречу, сам не знаю, отчего, – Геракл закончил на этом свой рассказ. В обоих кострах, что разожгли аргонавты, уже только тлели угольки, но перед глазами у всех словно мелькал отсвет факела, принесенного Эрато на вершину отрога Геликона и освещавшего их предводителя в то время, как он вел перед друзьями свой рассказ. Из этого рассказа аргонавты один за другим стали потихоньку возвращаться под отвесные прибрежные скалы в минийской земле. Послышались движения, вздохи, а затем прозвучал голос:
– Геракл, а отчего же ты плачешь? Ведь вы расстались в полном согласии друг с другом. Она отпустила тебя в поход, не так ли? – спрашивал Иолай.
– И вправду! – вторил ему такой же юный дриоп Гил, сын Феодоманта.
Предводитель аргонавтов нехотя собрался было отвечать, но тут со своего места поднялся Орфей и, обращаясь к самым юным участникам похода, сказал:
