– Не надругались?! – вскипает патер. – Глумление над служителем Всевышнего вы не считаете оскорблением? И это в то время, когда понтифик готов был принять этих исчадий преисподней!
– Не надругались, – повторяет Алан. – Господина Алонио убили.
– Уби… – патер снова падает в кресло. – Нет, не может быть…
– Убили, причём сделал это не природник, а маг божественной энергии. Где вы были сегодня в восемь утра, господин Керин?
– Дома, в особняке.
– В комнате Алонио? Усыпляли его перед тем, как привести в исполнение ваш план?
– Господин Эрол! – протестующий всплеск рук. – Вы всё не так поняли! Я объясню!
– Надеюсь. Пока что вы являетесь главным подозреваемым,
Алан ищет глазами, куда сесть. В кабинете нет стульев, только второе кресло за столом в углу и мягкая софа напротив. В результате он занимает софу, мне достаётся кресло.
– Святые Небеса, я здесь ни при чём! – румянец на гладких щеках патера из нежно-розового становится пунцовым. – Я всего лишь… всего лишь…
– Всего лишь задумал оклеветать природников, – подсказывает Алан. – Продолжайте, господин Керин.
– Нет-нет, это идея целиком принадлежала Алонио! Он не выносил даже мысли, что эти твари… – быстрый взгляд на Алана, и патер поправляется: – Маги природной энергии существуют на свете. Требовались убедительные факты, которые продемонстрировали бы Керизу их истинную гниль.
– И для этого понадобился храм Семи Стихий?
– Храм был необходим для отвода глаз. Верховное Собрание не одобряет позицию Алонио по отношению к тва… природникам. Священный Завет однозначно утверждает, что вся магия дарована нам Всевышним, семь тысяч лет назад храмы резко осудили избиение младенцев. И сейчас Собрание единогласно выступает за поддержку природной магии. У понтифика никак не получалось их переубедить. Пришлось притвориться, что он раскаялся и уступил. Понятно, что Алонио никогда бы не допустил строительство такого храма.
– И что же вы придумали? – Алан делает упор на «вы».
– Понтифика должны были усыпить, раздеть, связать и подвесить на видном месте в главном храме Аури. Утром Алонио обнаружили бы с написанной кровью на лбу единицей – символом богопротивной природной магии.
– Какая-то у вас шалость ученика младшей школы получается, – фыркает Алан. – Чем бы вы доказали, что это дело рук природников?
– У Алонио был ещё какой-то план, но мне он о нём не рассказывал.
– Па-а-атер, – укоризненно протягивает Алан.
– Клянусь, ни словечка! – Керин осеняет себя знаком Всевышнего. – Алонио никому не доверял до конца, даже мне.
– И своему личному помощнику?
Красивые губы патера скептически изгибаются:
– Никос – старательный мальчик, талантливый, но чересчур наивный. Как все дети, он делит мир на свет и тьму, и ложь во благо для него в первую очередь ложь. Страшный грех.
– Разве это не так?
– Когда успокаивают несмышлёное дитя, ему не говорят болезненную правду, – снисходительно поясняет патер. – Правда в этом случае вредна, а порой и опасна. Никос этого не понимает: он из тех людей, что в любых обстоятельствах идут прямо и не ищут обходных путей. Неуживчивый характер, неудобный.
– То есть неудобный для вас?
– О, я не о себе. Я способен мирно существовать с нэкром, господин Эрол, при условии, конечно, что его станут хорошо кормить и держать в клетке.
– Тогда кого вы имеете в виду? Алонио или его любовницу?
– Вы, верно, не знаете, – патер опускает ресницы якобы смущённо. – Прежде чем стать духовной дочерью понтифика, госпожа Милея была невестой его помощника. Она приходила в гости к Никосу, заинтересовалась Священным Заветом и начала допоздна засиживаться с Алонио за беседами о Всевышнем и истинной вере. Беседовали они так, беседовали, и добеседовались до того, что однажды госпожа Милея осталась ночевать в постели понтифика. С того дня Никос сказал ей едва ли пару слов.
– Ничего себе! – вырывается у Алана. – И вы ещё называете Никоса неуживчивым?! Алонио соблазнил его девушку, а он всего-навсего перестал с ней разговаривать? Лично я по-простому набил бы наставнику морду!
– Не забывайте: мы лица духовные, – патер кротко складывает ладони. – То, что позволительно другим, у нас не принято.
– Зато, как я погляжу, невест уводить принято, – негодует Алан. – И бессовестно пользоваться преимуществами своего положения.
– Господин Эрол, Милея сама сделала выбор. Не под заклинанием Подчинения, единственно по зову сердца. Благость Алонио она предпочла юношескому максимализму.
– Опыт она предпочла, не хочу уточнять в чём, смазливую физиономию и красивые слова. Ладно, Всевышний ей судья, – говорить патеру о смерти Милеи Алан явно не собирается. – Расскажите мне лучше о Лиаре. Кто она такая, сколько прожила в особняке, следует ли её подозревать.
– Лиара Мио́ш, стихийник седьмого уровня, из тех, что с трудом строят порталы. Родом, дай Всевышний памяти, из Мефиса, вроде у неё там родня. Они с Алонио прожили вместе двести девяносто девять лет. Лиара шутила, что ещё год – и юбилей. А вместо юбилея Алонио приказал ей освободить спальню для новой любовницы.
В голос патера просачивается злорадство.
