– Конечно, сказано было не так. Мерзавец умел заворачивать подлость в красивую обёртку. Мие было предложено жить мирской жизнью или пренебречь условностями ради истинной веры. Истинная вера – удовлетворять похотливого мужика вдвое старше её отца!
– Милея перестала с вами общаться?
– Уже год мы с женой узнаём о жизни дочери от Ника, – после гневной вспышки Ойлен обмякает в кресле, губы его дрожат. – И сегодня от него же я услышал, что моя девочка мертва… Господин Эрол, мерзость порождает мерзость! Мия погибла потому, что испачкалась в грязи святого человека! И сейчас этот святой человек трусливо прячется, лишь бы не смотреть в глаза убитой горем матери. Если бы не он, Мия была бы жива, а я нянчил внуков…
Во время долгой паузы Алан смотрит в окно, на блёкло-голубое осеннее небо и сияющие шпили храма, подсвеченные солнцем.
– Надеюсь, вы никому не передадите то, что я вам скажу, господин Ойлен, потому что это секретная информация. Господина Алонио сегодня утром убили.
– Как именно? – требовательно спрашивает Ойлен.
– Усыпили и резали ножом до тех пор, пока он не скончался от потери крови.
– То есть кто-то меня опередил, – выплёвывает он. – Жаль.
– Вы этого не произносили, а я не слышал, – отрезает Алан. – В Керизе существуют суд и законы. Я разделяю ваше горе, но преступление всегда преступление, какой бы отвратительной ни была жертва. Более того, тот же самый человек, что расправился с Алонио, убил и вашу дочь. Она каким-то образом мешала его планам.
– Значит, я был прав, и Мия погибла из-за Алонио.
Ойлен закусывает губу. Красивые узкие пальцы сжимаются до побелевших костяшек:
– Господин Эрол, я не прошу вас найти убийцу. Все знают, что вы никому не позволите уйти безнаказанным. Но на суде, умоляю, не выгораживайте Алонио только потому, что он был понтификом или принял мученическую смерть. Уверен, Верховное Собрание потребует закрытого процесса, чтобы не выпускать голодного нэкра из клетки. Вспомните тогда обо мне, и пусть Кериз услышит правду.
Он поднимается и покидает гостиную.
– Демоны! – Алан закрывает лицо руками и продолжает глухо сквозь пальцы: – И что мне делать, Лин? Собрание не просто потребует – приставит мне пульсар к виску. Одержимый понтифик, патер-убийца… – он отнимает ладони и задумывается. – Честно, я сам не уверен, что подобное следует обнародовать. Ты представляешь, какой разразится скандал?
– Хуже, чем когда ты потребовал от дяди Коэна открыть правду о природниках?
– Нет, – отчаянно улыбается Алан. – С тем скандалом ничто не сравнится. У здания Совета Магов два года собирались люди с петициями. Тот же Алонио прислал протест на семи листах, письма с угрозами так и сыпались. Может, я постарел, Лин?
Громко фыркаю.
– Тебе сейчас сколько – сто сорок четыре? Всё, пора подбирать цветы для проводов. Кстати, папа сказал однажды, что ты – самый мужественный парень в Керизе. Правда, мама добавила: это потому, что твоя бурлящая энергия пересиливает страх.
– Мне до твоего папы далеко, – улыбка Алана теплеет. – Все мои неприятности, в сравнении с потерей магии, просто досадные пустяки. Во время того скандала, Лин, я постоянно повторял себе: если Кай выдержал, я тоже смогу! И сейчас как-нибудь справлюсь. Для начала ещё нужно поймать преступника.
– Слушай… – мне неловко что-либо советовать тому, кто настолько опытнее. – Алан, тебе не кажется, что убийство Алонио – это в первую очередь месть? Если бы сообщник хотел оклеветать природников, то забрал бы с собой в Аури патера Люсена. Но убийце было не до плана, он просто выплёскивал свою ненависть. Как господин Ойлен. Раз за разом вырезал цифру один – может, она обозначает не природную магию? А что-то ещё, личное?
– Как господин Ойлен? – эхом откликается Алан. – Интересная мысль…
В гостиную заходит Ник, устало падает в кресло.
– Из меня отвратительный утешитель. Одно название, что патер.
– Чем можно утешить родителей, потерявших ребёнка? – возражает Алан. – Тем, что их дочь попадёт на Небеса? Будь это мой ребёнок, меня успокоило бы не это, а пойманный и наказанный убийца. Ник, ты хорошо знал Лиару?
Резкий переход действует благотворно: Ник оживляется.
– Близко мы не общались. Лиара постоянно надо мной подшучивала: звала «Ники», подсовывала сладости, могла принести стакан тёплого молока со словами «детям полезно». Это здорово раздражало.
– Тебе сколько лет-то было? Тридцать? – беззлобно подтрунивает Алан. – А ей?
– Четыреста двадцать семь. Она на год старше Алонио. Не сказать чтобы идеальная красавица, но яркая, интересная. Вспыльчивая и отходчивая, как большинство стихийников. Могла устроить скандал с битьём посуды, а затем просила прощения и сама же эту посуду восстанавливала.
– Алонио терпел такое поведение? У меня сложилось впечатление, что все в его доме не смели даже пикнуть. Сидели по норкам, словно полевые мы́рмы, и боялись высунуть нос.
